— И я! — вторил ему второй. — Мы такие же разбойники, как и он.

Ответом им был гогот солдат и свист бичей центуриона:

— Марш, разбойники! Марш, убийцы!

Каждая выбоинка, каждая рытвина, каждый, даже самый мелкий камень становились причиной дополнительных терзаний. терновый венок надвинули на самые брови. Колючки впились в тело. Прошло много времени, и я не ощущал боли, но иногда кровь заливала глаза. мы были почти у вершины, когда я вспомнил прощальные слова, сказанные Пилатом в спину первосвященнику. Они были ответом на вопрос, почему римлянин так ненавидит иудеев. „Я живу здесь много лет и знаю вас теперь хорошо, — сказал он в раздумьи и скорее с горечью, чем с ненавистью. — Если бы вы могли, если бы у вас была сила, вы повергли бы в прах все живое. И — напоследок — самое себя“.

На вершине холма я потерял сознание. очнувшись, я вдруг увидел, что вырос вдвое, нет, втрое. И тут только понял, что я распят. Я не чувствовал ни рук своих, ни ног. Словно и все тело стало легким, как пушинка. Едва приоткрыв глаза, я все же увидел, что толпа исчезла. Лишь одна Сабина, закутавшись в плащ, стояла невдалеке. Солдаты по-прежнему окружали холм. Солнце было уже не так высоко, однако душно было даже сильнее прежнего.

— Жив еще, собака, — услышал я голос, который показался мне знакомым. Я сделал усилие и, повернув голову вправо, увидел одноглазого центуриона. Говорил он то ли себе, то ли двум палачам, бывшим рядом с ним: — И ведь может еще долго прожить.

— Целую вечность, — с готовностью и злобой усмехнулся один из палачей. — Целую вечность.

Подошел Га-верд. Долго смотрел на меня приторно добрыми глазами. Протянул на конце палки ко рту моему губку, сказал:

— Пей!

„Какой добрый, какой же добрый! — захлебнулся я благодарною мыслью. Я всегда верил в доброту человеческую. И верю“. Что это была не вода, а уксус, я понял, теряя сознание. Как радостно хохотал Га-верд. Как злобно хрипели разбойники, распятые слева и справа от меня. Они тоже умирали от жажды. Они требовали себе губку Га-верда.

Думаю, блаженнее забытья состояния не бывает… Забытья. Дремоты. Сна.

Так сладко, так беспредельно сладко в последний раз я спал, пожалуй, лишь полвека назад. Безо всяких усилий, легко и свободно летел я невысоко над землей. Зеленые поля и леса, усыпанные цветами склоны холмов, славненькие коттеджи и домики. И тихо так; тихо — ни криков, ни шума машин, ни гула самолетов. Солнце — не жаркое, не бьющее в глаза, ласковое, заботливое. Постепенно снижаясь, я ступил на землю в центре небольшого безвестного городка где-то на северо-западе. Городков таких сотни — главная улица вдоль хайвея, банк, торговый центр, два-три кинотеатра, несколько церквей, редакция газеты, школа, да спортивный комплекс. Было безлюдно, и я решил, что скорее всего — воскресенье. В окне адвокатской конторы на цветном экране бежали строчки: „Сегодня — 5 сентября 2082 года, 10 часов 14 минут, Шестьдесят пятое президентство“. На стене красовался огромный многоцветный плакат: „Граждане Синлессвилля! Все как один примем участие в плебисците 6 сентября. Долой желудки и мозги! Последний перед плебисцитом митинг — в 1 часов 00 минут 5 сентября на стадионе“. Когда я прибежал туда, митинг уже начался. На поле была сооружена временная платформа, на которой разместился президиум. Выступал пожилой мужчина, седой, высокий, атлетического вида. Микрофон разносил крепкий голос всем трибунам: „…так как завтра мы будем решать судьбу нашу, наших детей, детей их детей. Мозги и желудки являются постыдными атавизмами. Достижения геоинженерии, электроники, словом — наш технологический гений — дают возможность вместо мозга и желудка вживлять компоненты с энергопитанием на двести лет. Размер их — десять миллиметров. Вы только подумайте — не надо тратить деньги на продукты, время на их приготовление, на еду, переваривание и все прочее. А мозг? Стоимость учебы, постоянное мучительное накопление знаний, которые могут не понадобиться, поиски так называемой истины. И потом — все эти болезни, лекарства, врачи, операции, больницы; вы только подумайте! В том, что предлагает наш муниципалитет, заключено торжество здравого смысла. Во многих соседних городах системы „Совершенный мозг“ и „Совершенный желудок“ уже успешно осваиваются. Гарантии полные. Здесь, джентльмен кивнул почтительно сидящим справа и слева от него, — ответственные представители таких достойных фирм, как „Юнайтед дайнэмикс“ и „Амалгамейтед электроникс“. С их помощью и с помощью Провидения мы свободно решим самые сложные проблемы в этой самой свободной стране.“

— А кто будет закладывать программу вашего „совершенного“ мозга? — раздался громкий насмешливый голос.

— Ответственные национальные организации.

— ФБР, что ли? — не унимался голос.

— Что же, нам и нашим детям придется навсегда забыть вкус и запах стейка, вкус и запах виски, вкус и запах супов и мороженых, пирогов и пудингов?

— На первых порах стимуляторы будут создавать полную иллюзию и запахов и вкусов — по выбору.

— Господа, а еще не придумали отменить старинный способ делать детей? Тоже можно, наверно, обнаружить немал преимуществ и делать их без вмешательства родителей, а?

Ораторы теперь сменяли один другого. Помимо явных сторонников и противников совершенных мозгов и желудков, были и такие, которые вроде и не возражали против экспериментов в принципе, но склонялись к постепенному их осуществлению.

— А по-моему, были бы руки, ноги и глаза, чтобы вести автомобиль, все остальное несущественно, — завершил свою недолгую речь один.

— Главное — глаза, — тут же возразили ему, — именно глаза. Иначе как же смотреть одновременно все сто пятьдесят четыре программы теле-капсуло-голо-графтографа?

— Итак, предлагаю резолюцию, — загремел через динамики голос председателя митинга. — „Долой мозги и да здравствует автомобиль!“

— Странно, — обратился я к соседке по трибуне, пожилой полной даме. Я не вижу ни черных, ни цветных.

Она осмотрела на меня так, словно я вылез на ее глазах из летающей тарелки.

— Вы иностранец? — глубокомысленно наморщила она лоб.

— В известном роде — да.

— Я так и подумала, — успокоилась дама. — Лет пятьдесят назад мы всех тих черных, желтых, медных — и пр., пр., пр…

Что произошло полстолетия назад, я так и не узнал — все оркестры города, собравшиеся на стадионе, грянули разом „Янки дудль“.

Выйдя на главную улицу, я подивился оперативности синлессвилльских отцов города. Фасады всех зданий были уже обклеены яркими плакатами. Трехъярдные буквы звали: „Долой мозги и да здравствует автомобиль!“