Она могла бы объявить об этом громко, всем, но ей приятно лишний раз прикоснуться к нему, почувствовать, что он здесь, рядом, что это не сон.

Когда Дайлинг с Парселом проходят из бара в столовую, Джерри тихо говорит шутливым тоном: — Роберт, прислал бы ты Лауру вечером в мою комнату.

Пусть разотрет поясницу, Видно, к перемене погоды разболелась.

Дайлинг секунду молчит.

— Ты знаешь, Джерри, она беременна…

— И отлично! Хорошенькие женщины почти постоянно беременны.

Дайлинг так крепко берет Парсела за лацканы пиджака, что раздается треск лопающихся ниток. Улыбаясь, побледневший Дайлинг говорит: — Джерри, я люблю эту женщину!

Парсел никогда не слышал подобных признаний от Дайлинга.

И он видит его глаза. Глаза человека, который может убить.

Сейчас. Здесь.

— Прости, Роберт, я пошутил. Право, глупая вышла шутка, — Парсел отдувается, с трудом высвобождая пиджак из рук Дайлинга.

Они молча входят в столовую.

Глава 7

Пути господни…

— Мы оказались низведенными до положения второсортной державы! толстяк, репортер «Чикаго Трибюн», проговорил это зло и громко, и энергично запихнул вилкой в рот добрую четверть стейка с кровью (пожалуй, лучшее блюдо весьма посредственной кухни чикагского пресс-клуба). Его спутница, хрупкая блондиночка, диктор местного телевидения, мило улыбнулась, подлила в бокалы бургундского.

— Еще каких-нибудь лет двадцать назад перед нами в большинстве стран мира с почтением снимали шляпу, — продолжал толстяк, одним глотком осушив бокал. — Теперь слово «американец» произносится там как ругательство. Черт знает что! Какие-то карликовые государства, которые и на карте-то обозначают лишь цифрами, — нет места, чтобы название полностью поставить, пытаются учить нас морали и блокируют наши предложения в ЮНЕСКО и ООН. Их правители корчат недовольные мины и ставят тысячу условий — одно нелепее и нахальнее другого при обсуждении с нами двусторонних договоров о нашей помощи в их экономическом развитии. Подумать только — о помощи им, о развитии их экономики! И ты знаешь, Сузи, кто виноват во всем этом? Во всех бедах Америки?

Девушка вскинула брови, взгляд ее был недоуменно-беспомощным, хотя в уголках губ пряталась лукавая усмешка: «Откуда же мне знать, Барри?» Русские! — выпалил он. — Да, да, русские. Всюду они лезут, везде у них дела — и в Азии, и в Европе, и в Африке, и в Латинской Америке, под самым нашим боком. Даже в Антарктиде!

Он взял бутылку, скривив губы, посмотрел на этикетку, и тут же поставил ее в сердцах на стол.

— Франция! — воскликнул он. Какие-то лягушатники сбывают нам свою бурду и делают на нас деньги! Сэм!

Пожилой официант, устало улыбаясь, возник у столика.

— Сэм, дружище, подай-ка нам пару бутылок лучшего калифорнийского красного. А это французское дерьмо больше никогда не ставь на наш столик. Даже если я буду умолять тебя об этом на коленях. Идет?

— Пусть будет так, Барри, — согласно кивнул официант. Это — вино. А что будешь делать с коньяком?

Толстяк ухмыльнулся, погрозил официанту пальцем, словно говоря: «Ух, ты, шельма!». И продолжал: — Мы покупаем костюмы из английской шерсти, хотя есть своя. Предпочитаем немецкую музыкальную технику, хотя своя не хуже. Мы, американцы, наводнили наши дороги немецкими, шведскими, японскими автомобилями! Нет, положительно наступает конец света.

— Мы только что получили информацию «Ассошиэйтед пресс» с пометкой «Табу до двенадцати ноль-ноль завтра», — серьезно сказала девушка.

— Что-нибудь стоящее? — толстяк разливал по бокалам калифорнийское красное.

— завтра в девятнадцать ноль-ноль произойдет второе Пришествие. Предполагают, что мессия будет русским коммунистом.

— Комиссар Кремля — в роли Иисуса Христа! Ха-ха-ха! Хорошая шутка, спасибо — рассмешила, — толстяк стер салфеткой слезы, сосредоточенно стал пить вино, ел мясо, тщательно перемалывая его крупными белыми зубами.

— Значит, во всем и везде — «Русские идут»? — девушка сделала маленький глоток, пробуя вино. Калифорнийское было ничуть не хуже бургундского.

— Если уж быть до конца объективным, — ответил толстяк, не переставая жевать, — все беды мира, и наши тоже, вызываются двумя истоками зла: коммунисты, черные. Вообще — цветные.

Вот! — он отвернул лацкан пиджака. Под ним был приколот довольно крупных размеров круглый значок. По красному полю бежали черные буквы: «Убей русского!» — Они хотят захватить весь мир и превратить всех в своих рабов. И помогают им в этом черные. Но мы им всем еще покажем. Да здравствует белая Америка, великая и вечная!

Он поднял бокал, приглашая ее выпить. Теперь она разглядывала его явно критически: — Я не знала, Барри, что ты расист.

Толстяк на мгновение замялся: — Я не расист. Я нормальный здоровый американец, каких большинство, да поможет нам Бог!

— А ведь в представлении черных Бог черный, — заметила она.

— Его лицо смяла улыбка. Улыбка примирения. Он не хотел ссориться с «малюткой Сузи». Девушка заставила себя тоже улыбнуться. И ей не хотелось ссориться с этим в общем-то неплохим парнем. Может, он наговаривает на себя. Выпил три аперитива, вина добавил. С мужчинами и не такое бывает… Толстяк огляделся вокруг. У окна одиноко сидел смуглокожий. Толстяк долго изучал его недобрым взглядом. Потом ткнул в сторону смуглокожего пальцем: «Они уже и сюда забрались! Вот среди них исключений я не допускаю». Он поднялся и, несмотря на робкие протесты девушки, направился к столику смуглокожего.