— Им не нравится та часть нашей военной доктрины, которая гласит: «Мы готовы сражаться до последнего европейца».

Президент встал, сделал несколько шагов, остановился у одного из металлических столбов, поддерживающих тент. «Неужели Парсел действительно думает, что сегодня самую большую угрозу Америке представляет ядерное самоуничтожение? Или демографический взрыв и голод?». Он сел в кресло, взял стакан с виноградным соком, и, решив, что выдержанная им пауза достаточна, сказал:

— Как ты думаешь, что опаснее для нашей страны — большой ядерный конфликт или перенаселение со всеми его последствиями?

— Ядерного конфликта бояться — последнее дело. К нему надо быть готовым каждую секунду, его надо начинать превентивно, в нем надо побеждать.

— Н-не знаю, не знаю, — тянет Кеннеди. — Как это у тебя все просто. Я бы сказал — примитивно.

«Это та самая гениальная простота, на которой стоит и будет стоять Америка», — думает Джерри. Вслух спокойно замечает:

— А у меня есть парочка аналогичных вопросов. Я не касаюсь этической стороны вопроса. На данном этапе развития человечества это несколько преждевременно, хотя… Как ты думаешь, что опаснее для нашей страны рост, я бы сказал, в геометрической прогрессии ненависти к американцам со стороны всех, кто входит в категорию так или иначе развивающихся, или истощение запасов в мире всего того, что необходимо человеку для его дальнейшего существования и развития?

Джерри тут же подумал, что он мог бы добавить еще одну страшную опасность для рода человеческого: опустошение, отчуждение и, наконец, уничтожение личности. Но и того, что он уже сказал, было достаточно, чтобы вспыхнул диспут о реальности Судного Дня.

— Дик, — Джекки Кеннеди лукаво посмотрела на Маркетти. Вы всегда производили на меня впечатление человека, который любит животных.

— Вы не ошиблись, мэм.

— Вот уже полчаса, как — я не сказала бы «самая красивая», и не сказала бы «самая преданная», но определенно «самая доверчивая» из нас ждет вашего приглашения поиграть в мяч.

Джекки погладила голову лежавшей у ее ног шотландской овчарки: «Лэсси хорошая девочка! Лэсси хочет поиграть и покупаться вместе с мистером Маркетти!». Маркетти ударил большой разноцветный мяч ногой, и через минуту человек и собака носились по волнам вдогонку друг за другом.

— Ну что, он уже двигается? — с любопытством обратилась Джекки к Рейчел.

— Вчера я совершенно определенно почувствовала, что он толкнул меня ножкой прямо в ребро. Первый раз! Это было так явственно, что я, почувствовав этот удар, оторопела.

— Значит, перевалило на вторую половину, — ласково улыбнулась Джекки.

— Но ведь будет мальчишка, правда? — доверительно заглянула ей в глаза Рейчел. — Ведь девочка не может быть таким буяном! Он мне полночи заснуть не давал, все колотил пяточками в разные места.

— К сожалению, нет таких симптомов, которые положительно указывали бы на пол ребенка. И сегодня, как и миллион лет назад, эту загадку наверняка можно разгадать лишь после рождения ребенка, — вздохнула Джекки. — А пока он находится под сердцем матери, пол его — большая тайна, чем структура колец Сатурна.

— Но я же чувствую, — недовольно воскликнула Рейчел и сама удивилась тону своего голоса. — Я же чувствую по удару, что это нога мужчины!

— Когда я ходила с сыном, — Джекки положила руку на плечо Рейчел, — я почти вообще ничего не ощущала. А девочка, боже мой, каких только «гранд-шоу» от нее я не натерпелась! Бывали дни, когда я с уверенностью твердила: «Джон, у нас будет тройня, как минимум».

— Дети… — задумалась Рейчел. Она осторожно погладила себя по животу. И вдруг ощутила толчок точно в то место, где в этот момент находилась ее ладонь. «Словно он что-то хочет сказать мне уже теперь», подумала она, прижав к животу обе ладони. Однако повторных толчков не было. «Почти все женщины, которых я знаю, хотят родить мальчика. И это так естественно. Ведь мальчик — это наследник лучших качеств любимого мужчины, его преемник, продолжатель рода. Мы меньше всего думаем о девочках, о дочках, ибо любим своего единственного мужчину самоотверженно. Пусть Джерри не красавец, пусть, но мой сын возьмет от него именно то, за что я люблю Парсела, чем горжусь: его ум, его силу, его мужественность. Наверное, девочек хотят одинокие матери. Это тоже естественно. Для них дочь будущая подруга, самый близкий человек. Ах, ну к чему вся эта философия. Иногда я чувствую себя самкой зверя. Он кормит семью, мое извечное призвание — ее продолжать, растить молодняк, хранить жизнь. Хранить жизнь моих детенышей… Если бы я была зверем другой породы, мне было бы наплевать на всех чужих детенышей. Но ведь вот я не видела троих детей Норины Пэнт, а мне стало безумно их жаль. Как своих…»

— Хотите одну совсем не рождественскую историю? — печально улыбнулась своими большими глазами Рейчел.

— В мире столько еще слез и печали, — неопределенно протянула Джекки.

— Но эта история, — возразила Рейчел, — произошла несколько дней назад и, представьте, прямо на наших глазах.

— Джон говорил, что вы ездили в Кливленд, — теперь глаза Джекки смотрели заинтересованно.

— Верно, в Кливленде это и произошло, — вздохнула Рейчел…

Легкий ветер доносил ароматное дыхание то одних, то других кустарников и цветов, ласково звенела теплая волна, дети Кеннеди играли то в нежные игры взрослых, то в жесткие детские игры. А Рейчел Парсел рассказывала о самоубийстве кливлендского безработного и о попытке его жены отомстить.

— Как много сейчас подобных случаев, — негромко, спокойно отметила Джекки Кеннеди. — Когда я была моложе, мне хотелось раздать все деньги, мои и Джона, бедным. Вообще всем бедным, неважно где — в Бостоне или в Калькутте. Увидев чужого голодного ребенка, я лишалась аппетита. Плакала, переживая за уродов и калек. Потом поняла: все во власти Божьей. Бог дал Бог взял. Не мы придумали этот свет, не мы установили в нем порядок вещей, не нам его и менять. Я убеждена, что где-то существуют незримые, но высшие весы, и на них каждому человеку отмеряется его доля радости и печали.