Игоря стали приглашать с концертами в Москву, другие города России. В Иерусалиме он теперь бывал все реже и реже. И в стихах, и на сцене безудержно матерился. Над его матом хохотали даже пуритане. Один из них прислал ему во время концерта записку. Игорь прочитал ее вслух: «Куперман, почему вы так беззастенчиво материтесь, ведь в зале же женщины», Гарик немного подумал, развел руками: «А хули ж…»

*

В самом центре ТельАвива есть очень красивая площадь – Дизенгоф. Вокруг фонтана полно маленьких уютных кафе. В субботнее утро здесь местечко найти непросто. И причиной тому не только отменный кофе, что здесь подают. Наши собираются здесь пообщаться, обменяться последними новостями, сплетнями. Если вы когото давно не видели, а встретить хотите, приезжайте на Дизенгоф.

Был чудесный весенний день, тягучая израильская жара еще не наступила. Опьяняюще пахнет цветами, названия которых не могу, хоть тресни, запомнить. Гдето рядом пристроилась невидимая птичка. Крохотная такая, с длиннющим клювом. Называется «майна». Поетзаливается так, что любой оркестр перекроет. Одним словом – благодать. Пьем с приятелем кофе, треп – ни о чем, отвечаю вяло, да и говорить не хочется, так мне хорошо. Вдруг приятель всплеснул руками и, глядя поверх моей головы, воскликнул:

– О! Вот и Оленька к нам пожаловала.

Оглянулся и, как принято говорить в таких случаях, потерял дар речи. Прямо на меня смотрела Ольга. С афиши. Крупными яркими буквами надпись: «Народная артистка Ольга Смолина». Ниже, чуть помельче – концерты из цикла «Любимые актеры». Гастроли начнутся через неделю.

Мне казалось, эта неделя никогда не закончится. Не мог на месте усидеть, начал приводить в порядок свою комнату. Без конца ее драил, приобрел новую посуду, какието ненужные вазочки. Себе купил коечто из одежды. Бриться мне давно уже было лень, и я в Израиле ходил с безобразно рыжей бородой и еврейскими (чтобы не говорить «жидкими») усиками. А тут побрился, вернув себе прежний облик. Мысленно составил меню торжественного вечера и накануне концерта отправился в самый престижный и дорогой район города – в магазин деликатесов.

Что я себе напридумывал? И сам теперь не пойму. Почемуто был уверен, что она непременно захочет прийти ко мне в гости. И не просто прийти… Внушил идиотскую мысль: Ольга устроила эти гастроли специально, чтобы увидеться со мной. Бред, конечно, но ослепленные чувством мужчины в бредовые идеи обычно верят куда крепче, чем в реальную жизнь.

Отправляясь на концерт, купил огромный букет знаменитых израильских роз. Уселся в третьем ряду. Обзор великолепный, да и меня с таким букетом не заметить было невозможно. Аплодировал так оглушительно, что соседи рядом вздрагивали. Едва прозвучал последний музыкальный аккорд, первым ринулся на сцену. На ступеньках споткнулся и чуть не грохнулся, опрокинув усилитель. Пока я приводил себя в порядок, к Ольге уже выстроилась небольшая очередь поклонников, все с цветами.

Наконец прорвался. С глупой улыбкой протянул букет, она в этот момент подписывала очередному поклоннику ее таланта свою фотографию. На меня взглянула мельком. Я продолжал топтаться на сцене. И! Вот! Наши! Глаза! Встретились! Она одарила меня благосклонной улыбкой, ничуть не отличающейся от той, какими только что одаривала всех иных, доселе ей незнакомых зрителей.

Все, кажется, стало ясно. Кому угодно, только не мне. «Понятное дело, не станет же она на сцене целоваться со мной и лить на моем плече слезы раскаяния и радости от долгожданной встречи», – убеждал я себя, ожидая Олю возле служебного входа. Она появилась оживленная, смеющаяся, еще больше похорошевшая. Вместе с ней шли такие же оживленные люди, некоторых из них я знал. Эта компания шумно расселась в машины, и они умчались.

Я остался один. Думал не о том, что рухнули мои последние надежды, а тупо рассуждал, чуть ли не вслух, на кой черт я накупил такую прорву продуктов и что мне теперь со всем этим добром делать. Хотел напиться до беспамятства, но даже этого мне не удалось. После первой же рюмки захмелел, а потом протрезвел внезапно и окончательно. Со злостью, знать бы еще на кого, завернул в новенькую, только вчера купленную скатерть, остатки пиршества, связал узлом и вынес на помойку.

Через пару дней узнал, что в честь приезда знаменитости, Смолиной закатили роскошный банкет. Ктото из наших общих знакомых ей сказал:

– Оля, а ты знаешь, Юдин же тоже здесь.

Она спокойно ответила, что знает, даже видела на сцене с цветами. Ей предложили позвать меня. Ольга спокойно возразила:

– Не стоит, поздно уже, зачем человека беспокоить.

Интересно, о чем это она?

…Как жаль, что я никогда не изучал психологию. Тому, что со мной произошло потом, наверное, есть научное объяснение. Не знаю. Но от болезни по имени «Ольга Смолина» я тогда излечился. Окончательно и безвозвратно. Практически даже не вспоминал. А если случайно заходил разговор, или встречал ненароком статьи в газетах, или видел телепередачи с ее участием, то не испытывал ни малейшего волнения. А может, психология здесь не при чем. Просто из души моей, а значит, и из памяти, исчезла та иллюзия, которую я воспринимал… Впрочем, какая теперь разница, что я воспринимал. Ничего не было. А где ничего не положено, там нечего взять.

*

Такое со мной уже случалось и раньше. Это как в испорченном телевизоре – исчез звук, и стало нечетким изображение. То есть чтото, происходящее на экране, я еще различаю, но ничего не слышу. Вот так и со мной происходит. Вокруг – жизнь, но размытая и неясная. О чемто говорят люди, огорчаются, смеются – я их не слышу. Александр Сергеевич Пушкин считал: «есть упоение в бою». Он говорил о натурах сильных, деятельных. Мое упоение – избегать боя, то есть оградить собственную жизнь от какихлибо потрясений, эмоций. Даже положительных, потому что они тоже требуют серьезных эмоциональных усилий. Сделать это не так сложно. Надо только чегонибудь покрепче выпить, граппы например, и тогда сразу отступают на задний план не только тревоги, но вообще почти все эмоции. Так сказать, питие определяет сознание.