Совсем по-другому теперь смотрится.

И я смотрел и смотрел на них, забыл, где нахожусь. Пространство вокруг меня заполнили чернильные завитки, небо покрыли шероховатые грифельные царапины. Завитки поползли по мне, опутали тело, скрутили грудь, и дышать стало совсем уж невмоготу.

Я весь состою из этих штрихов. Они во мне и просятся наружу, но я не могу их выпустить, не могу...

– Что ты там?
– вырвал меня на поверхность реальности голос Рифата.

– Б-блокнот, - ответил я. Сглотнул слюну.
– Мой блокнот.

Рифат постоял, скрестив руки на груди. Потом вдруг протянул мне под самый нос кулак. Только сейчас я разглядел мелкие черные волосинки и подумал...

Что они похожи они похожи

– ... ри. Ты ж типа художник.

Я скосил глаза к переносице. Мир расфокусировался на мгновение, а потом почему-то уже не стал таким цветным, как прежде. Я перевел взгляд на обкусанный желтый карандаш, который протягивал Рифат. Кивнул, забрал.

– Тебе плохо?

– Нормально.

– Потемнело как, - пробормотал он.
– Грозой пахнет...

Он еще постоял, шумно втягивая легкими воздух. Потом ушел, похрупывая ботинками и сокрушаясь. А я повертел карандаш между указательным и большим пальцем.

Да, я художник. Но что толку?

Стало еще темнее, но уже не из-за чернильных завитков.

В себя я пришел оттого, что меня кто-то тащил, захватив под мышками. С детства не люблю, когда меня так хватают: это больно и щекотно.

– Ору-ору - а он сидит!
– сокрушался Рифат.
– Ты что же, совсем того?
– сказал он с досадой.
– Шарики за ролики?

– Чего? Да я рисовал, - ответил я, понимая, что звучит это по-детски. По волосам стекает вода, на пол падают капли. Лицо у Рифата из-за оранжевого пятна свечки выглядело восковым, ненастоящим.

Прогремел гром. Блокнот тоже намок, чуть раскис. Странно, что я вообще его нашел. В каком бредовом мире мы живем, если дешевый блокнот с пружинкой живет дольше, чем тысячи людей?

Где-то в отдалении пророкотало, как в бочке.

Сверкнула молния. Рифат что-то сказал, и слова заглушил треск грозы.

Я отложил блокнот. В углах затаились тени, и казалось, что они следят за каждым движением, и переговариваются, маскируясь под шум ливня. Темнота, как дикарка, чуть приблизилась к очагу, и снова боязливо юркнула в тень. И опять и опять... Рифат разводил огонь прямо на полу, и комнатку эту я не узнавал. Да и так ли важно, где мы.

– Дождь, - сказал Рифат, наверное только для того чтоб нарушить молчание.

– Ага, - собственный голос показался мне сухим и лежалым, как прошлогодние листья.
– Значит, ночуем здесь.

– Ты хочешь еще порисовать?
– вдруг спросил он.
– У меня есть фонарик.

– Нет. Зачем же батарейки сажать. Да и вообще, я больше ничего рисовать не буду.

– У тебя хорошо получается, - снова тот же глухой, печальный голос. Если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что в темноте поблескивает глазами вовсе не Рифат.
– Я бы на твоем месте не бросал...

– К черту. Сейчас это не имеет никакого значения. А что мы будем делать завтра, меня уже не очень-то интересует.

– Шел бы дождь неделю, - пробормотал Рифат после паузы. Он привалился к стене, а я только сейчас ощутил под собой мягкую подстилку. Пошарил рукой - стеганое ватное одеяло. Убей бог, не помню, когда Рифат приготовил все здесь, как тащил меня.

Даже совестно стало.

Рифат все-таки всучил мне фонарик, но я его и зажигать не стал. Ребристая резиновая ручка приятно легла в ладонь - водонепроницаемый, типа.

Футбольное поле. Легко представить, как оно раскисло, словно болото, и как горелые трупы - обезображенные, искаженные, с отвалившимися нижними губами (зубы щерятся в ухмылке) все глубже и глубже утопают в жиже. И волосы теперь уже одного цвета - грязно-черного, плавают в лужах как водоросли.

И где-то сейчас Аня, где-то сейчас Оля.

К кому меня тянет сильнее?

***

Ночью будто толкнул кто. Открыл глаза и лежу. Про ночное дежурство мы даже не заговорили. Так сильно уверены в себе? Хотя скорее, ливень так подействовал, расслабляюще. Нет дела теперь до женщин. Да и разве станут они шляться по мокрой земле? Идти, по колено, утопая в почве?

Я захватил фонарик, встал. Рифат застонал и пошевелился во сне. Я тихонько вышел, придерживаясь рукой о стену. Дверной косяк ткнул меня в грудь, под ногами загремело пустое ведро.