«Разработкой» их вины занималась большая группа следователей, перед ними была поставлена задача: любой ценой добиться от обвиняемых «чистосердечных признаний» и придать делу общегосударственный характер. К подследственным применяли методы «физического воздействия» — их лишали сна на трое и более суток, беспрерывно повторяли им их будущие показания о «совершенных ими преступлениях», запугивали угрозами репрессий в отношении их семей. Это приводило обвиняемых в состояние физического и нервного истощения и отчаяния, «обработанные» такими методами, они признавались на следствии в преступлениях, которых не совершали.

Творцом «новаторского положения о презумпции виновности» был Вышинский. По этому положению считалось, что признание своей вины обвиняемым на допросах имеет для суда решающее значение. Каким путем «выбивали» это признание — в положении не уточнялось. Сорок два общественных обвинителя на судебном процессе доказывали вину подсудимых, не приводя никаких доказательств, кроме признания самими осужденными их вины.

Вышинский — высокий, стройный, в хорошо сидящем заграничном костюме — сам выглядел как интеллигент старого времени. Он им и был, родился в семье провизора-поляка в Одессе, рос в Баку, стал секретарем Бакинского революционного совета, там же стал меньшевиком. Он окончил юридический факультет Киевского университета и был одним из наиболее образованных активистов партии. В 1908 году Вышинский сидел в бакинской тюрьме в одной камере со Сталиным и они близко сошлись. Он повлиял на мировоззрение малообразованного грузина. Очевидно, это и спасло его, потому что до 1920 года Вышинский оставался членом партии меньшевиков, а это считалось преступлением.

В 1917 году он работал в прокуратуре Временного правительства и, будучи начальником милиции Замоскворецкого района, подписал и опубликовал ордер на арест вернувшихся из Швейцарии Ленина и Зиновьева. Большевики скрылись, и арестовать их не смогли, но этот факт лежал пятном на биографии Вышинского. В 1920 году он наконец решился перейти в партию большевиков. Рекомендацию ему дал сам Сталин (это была его единственная рекомендация). Но положение бывшего меньшевика, совершившего к тому же ужасную тактическую ошибку, ставило самого Вышинского в рискованное положение. С тех пор он и старался выслужиться перед Сталиным: стал одним из главных идеологов большевистской законности, в 1923 году был прокурором уголовно-судебной коллегии, а в 1925–1928 годах — ректором Московского университета.

На суде в Колонном зале Вышинский произносил длинную обвинительную речь, говорил красиво, громко, отчетливо, по произношению сразу было видно образованного и культурного человека. Иногда он поворачивался в сторону группы подсудимых и тогда переходил на злобный крик, указывая на них пальцем. Павел с любопытством и недоверием слушал его выступление:

«Товарищ Сталин в своем историческом докладе „О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников“ дал блестящий анализ этих недостатков и указал практические меры к их устранению…»

«Товарищ Сталин беспощадно вскрыл ошибки тех наших товарищей, которые неправильно представляют себе эти вопросы. Эти товарищи забыли, говорил товарищ Сталин, о законе взаимоотношений между буржуазными государствами, в силу которых каждое из этих государств систематически засылает своих разведчиков, шпионов и диверсантов в тыл соседних государств».

«Профессия шпиона стала самой массовой профессией в СССР…»

«Вся наша страна, от малого до старого, ждет и требует одного: изменников и шпионов, продавших врагу нашу Родину, расстрелять, как поганых псов!»

Павел не мог себе представить, чтобы так много высококвалифицированных интеллигентных людей, которые не сбежали за границу, а остались работать с новой властью, делали так много заведомо преступного на шахтах и затем так легко признались в этом. Чем больше Павел слушал, тем больше ему становилось ясно, что Вышинский заменял доказательства вины подсудимых бранью в их адрес и одновременно все больше и больше восхвалял Сталина. Вся речь его казалась Павлу странной, а обвинения — бездоказательными. Но каждый раз, когда Вышинский произносил имя Сталина, аудитория прерывала его аплодисментами, а сидевший рядом с ним слушатель Института Юдин, рабочий-большевик, толкал Павла под локоть и с восторгом говорил:

— Здорово сказал товарищ Сталин! Так им и надо, шпионам и врагам народа!

«Шахтинское дело» имело широкий резонанс в обществе: в большевистско-пролетарской прослойке оно возбудило еще большее недоверие и агрессивность по отношению к беспартийной интеллигенции, а в среде интеллигентов вызвало подавленность и страх. А Сталин на это говорил: «Чего бояться? Надо работать» [19] .

На диспутах в Институте красной профессуры тоже участились споры о том, кто из лидеров партии прав — Сталин или Троцкий. Не в силах погасить свой революционный пыл, студенты формировали многочисленные внутренние фракции. Павлу это не нравилось, идеологические диспуты отвлекали его от учебы, но приходилось присутствовать на них, чтобы не вызывать излишних подозрений. Он злился сам на себя: он, храбрый командир, который с шашкой наголо водил в бой своих бойцов, теперь должен прикидываться послушным, как все. Но на митингах он был только пассивным слушателем, выступать никогда не хотел: того, что думал сам, сказать не мог — это было опасно, а повторять за другими то, во что не верил, — это было не в его натуре.

В 1928 году в Москве и по всей стране звучали отголоски партийных дебатов, начавшихся после смерти Ленина в 1924 году. На всех трибунах распаленные ораторы с пеной у рта старались доказать друг другу, кто настоящий наследник Ленина — Троцкий или Сталин; кому возглавлять партию большевиков и всю страну. В полемических статьях в газетах «Правда» и «Известия» тоже дебатировался этот вопрос, и мнение общества все больше склонялось в пользу Сталина.