Чтобы она меньше нервничала и не чувствовала себя одинокой, Павел остался там ночевать. У него были опасения, что агенты могут заявиться на квартиру, но ей он этого не говорил и оставлять ее одну не хотел. Весь вечер он по винтикам разбирал ружье Виленского, любуясь им. В оружии Павел разбирался, он видел, что это был действительно уникальный именной экземпляр, подарок от бельгийской фирмы «Кокрель-Угрэ», с надписью на прикладе: «В благодарность за сотрудничество». Жалко ему было ломать такое сокровище, но — снявши голову, по волосам не плачут. Особенно такую голову, как у Виленского. Он завернул части ружья в газету, в пакеты положил его письма и записки.

Пока он это делал, Августа тенью бродила возле него и заводила один и тот же разговор:

— Павлик, как могли написать в газете «Правда» такую статью? — это же неправда.

— Авочка, к сожалению, «Правда» стала рупором неправды. Это теперь карающая «Правда».

В полночь, в полной темноте, когда все спали, они с Августой вышли из дома, дошли до мостика и подальше, в стороне от него, выбросили все пакеты в Таракановку.

Жену Виленского, пожилую тихую Басю Марковну, арестовали через несколько дней. Что с ней сделали, куда она пропала — никто не знал. Все эти дни Августа жила в страшном напряжении. А еще через несколько дней в ее квартиру кто-то постучал. Открыла домработница Лена. На пороге стояли незнакомые мужчина, женщина и маленький мальчик.

— Чего надо?

Они не очень хорошо говорили по-русски, Лена позвала хозяйку:

— Ава Владимирна, тут какие-то немцы, что ли, пришли.

Августа вышла к ним:

— Пожалуйста, входите. Вы кого-то разыскиваете, хотите спросить?

На ломаном русском мужчина и женщина, перебивая и поправляя друг друга, заговорили:

— Мы хочим знать, куда мистер и мисиз Сол Виленски. Мы американский иммигрант, наша фамилия Лемперт. Мы приходим на их аппартмент, дверь совсем заперт. На работе тоже нет мистер Сол. У нас ваш адрес, они сказать про вас — вы хороший друзья. Мы пришли знать, куда мистер и мисиз Сол?

Августа совершенно растерялась — что она должна им сказать? Очевидно, сами они газету не читали и никто им про ту статью не говорил. Ей надо было собраться с мыслями.

— Вы садитесь, мы с вами попьем чай. Лена, подай нам чай, пожалуйста.

Сын Лампертов стал играть с маленьким Алешей — они были почти ровесники, а Августа, собрав нервы в комок, чтобы не плакать, разговаривала с американцами, стараясь сдержать дрожь в голосе:

— Наверное, мистер Виленский и его жена срочно уехали по какому-нибудь делу.

— Ага, бизнес-трип, деловая поездка, — закивал головой Ламперт. — Да, да, я понимай, очень большой человек, мистер Сол. А когда они обратно?

— Этого я не знаю. Наверное, не очень скоро.

Про себя она подумала — никогда.

Рассказывая об этом визите Павлу, она вся дрожала:

— Павлик, ну что мне было им сказать? Знаешь, когда к нам в дом во Владикавказе ворвались красные бойцы и стали нас грабить, я и тогда не чувствовала себя так растерянно. Я знала — они считают нас врагами за наше дворянское происхождение. Это была классовая ненависть. Но что происходит теперь, почему арестовали Виленского, этого гения? И совершенно непонятно, почему арестовали бедненькую Басю Марковну, такую милую и добрую женщину. Ты можешь мне ответить?

— Авочка, и я не могу понять. Но я знаю, что во времена французской революции под нож гильотины тоже клали самые умные головы.

Соломон Виленский отказался проектировать Беломоро-Балтийский канал, и Молотов написал об этом записку Сталину. В ту же ночь Виленского арестовали: по установленной схеме, аресты обычно производились по ночам. В два часа ночи удивленная стуком Бася Марковна пошла открывать дверь:

— Кто там?

— Из домоуправления, из ваших кранов вода течет вниз. Откройте.

— Из каких кранов? У нас все краны закрыты, — от удивления она открыла дверь, трое агентов грубо оттолкнули ее:

— Где Соломон Виленский?

Тогда она поняла все.

Два следующих дня Виленского допрашивали на Лубянке. На третий день судили за саботаж. Председательствовал в «тройке» прокурор Ульрих, человек мягкий, образованный, хороший знакомый Виленского. Он спросил вежливо, с приятной улыбкой:

— Соломон Моисеевич, объясните суду — почему вы отказались выполнить задание правительства и проектировать канал? Неужели вам это было трудно?

Измученный Виленский стоял перед ним, придерживая двумя руками арестантские брюки без пуговиц и тесемок. Он шатался от слабости и ответил еле слышно:

— Мне не трудно, но я рассчитал, что для такого строительства необходимо очень много рабочей силы. Мне сказали, что на стройке станут использовать осужденных людей. А я против такого насилия над личностью.