— Я вела с ним светскую беседу.

— О да, говорила с мужчиной об игрушках Рейчел с точки зрения их образовательной ценности и советовалась, покупать дочери компьютер или не стоит.

— Ну и что?

— Без комментариев.

— Он менеджер по маркетингу, работает на компанию, имеющую отношение к игрушкам и программному обеспечению, — отчего же не поговорить на эту тему?

— Пэт!

— Да?

— Из-за тебя у мужика глаза осовели!

— Что поделать, если я ему надоела?

— Ты ведешь себя так с каждым, кто проявляет к тебе хоть малейший интерес. Минуту назад ты была привычной всем нам веселой Пэт, но не успели мы глазом моргнуть, как уже говоришь с незнакомцем о гнидах. Ты внушила себе, что от мужчин нужно отгораживаться барьером из скуки, и всякий раз бессознательно так поступаешь.

— Вовсе нет, я же блистала в Дорчестере!

— И тут же пошла на попятный.

— А я и не собираюсь устраивать специальный крестовый поход с целью поиска замены Гордону или отчима для дочери. Взять хоть Джо — на нее ты не нападаешь, хотя она трахается с каждым, до кого может дотянуться.

— Я не завожу речь о сексе, просто напоминаю, что ты не только мать, но и женщина. Об этом нельзя забывать.

— Женственность не всегда определяется наличием связей с мужчинами, Лидия.

— Я и не утверждаю обратного. Но пока ты не прекратишь всякий раз пугаться, так и будешь болтаться в нереальном мире. Есть дружба, как у нас с тобой, Джо и остальными, а есть иные отношения, затрагивающие другие стороны твоей натуры.

— То есть секс? — уточнила я, зная, что Лидия не то имела в виду. — Смею тебя заверить, он меня не интересует ни в одной букве.

— Нет, не секс, но все до последней мелочи, составляющие твою личность, страсти, в которых ни я, ни Филида, ни другие никогда не признаемся, желания, таящиеся глубоко внутри, которых ты просто боишься.

— Ничего я не боюсь, — заявила я, отмахнувшись от мысли «похоже, леди слишком горячо возражает». — Живу так, как хочу, а не так, как кому-то нравится. Посмотри на Жаклин: безнадежно одинокая баба знакомилась через Интернет, безуспешно отбивала чужих мужей, а теперь кувыркается с новым муженьком, которого мы терпеть не можем, и вот-вот родит. Неужели ты полагаешь, что ее жизнь лучше моей?

— Я считаю, тебе пора прекратить заранее готовить себя к тяжелым испытаниям. В романы надо бросаться очертя голову, но с открытыми глазами. Когда в последний раз ты испытывала наслаждение от прикосновений к коже обнаженного мужчины, а? Когда?

Можно обойтись и без подруг вроде Лидии, Филиды, Гертруды и остальных мымр. Кожа к коже, надо же… Идея внезапно показалась очень эротичной, особенно на кухне, в окружении остывших итальяно-индийских макарон. У меня прикосновения кожи к коже, напомнила я себе, происходят, когда Рейчел по утрам залезает ко мне под одеяло. Я обнимала дочку с совершенной чистотой помыслов, зная, что она нуждается в этом так же, как я, без страха и вопросов, и очень удивилась своему намерению разъесть эту чистоту кислотой опасных мыслей о тайных страстях. Горячая рука Рудольфа-Рэндольфа доказала, что тайные желания во мне действительно наличествуют, но возобладавший здравый смысл напомнил об их чисто биологической природе. Кроме того, перед глазами постоянно находился Брайан — живая иллюстрация того, что любого могут подобрать, а затем выкинуть на улицу. Пес был отличным мементо мори в нашем безмятежном существовании (а еще занозой в заднице и предметом обожания моей дочери, но зацикливаться на этом казалось нецелесообразным, вот я и не зацикливалась).

— Ладно, отправляйся на вечеринку Гертруды и обсуждай там ушную серу. Я присмотрю за Рейчел. Нянчиться с ней всегда одно удовольствие.

Внезапно я схватила Лидию за руку, нащупав ее на столе среди тарелок и приправ, и горячо спросила:

— Но хоть в этом вопросе я веду себя правильно?

Ответом мне были подходяще теплое пожатие и слова:

— Ну конечно…

Частью служения дочери стала забота о некоторых естественных надобностях Брайана. Процесс очень напоминал приучение ребенка к горшку, когда не обойтись без доли везения и исправно действующего дефекатора. К счастью, Брайан не страдал запорами, и после одной-двух честных ошибок ему удалось разъяснить, что, когда и как нужно делать.

Гордясь собой, я вела Брайана на поводке мимо фонарных столбов с объявлениями, гласившими, что «люди, позволяющие своим собакам гадить на тротуаре, — безответственные грязнули, дурно воспитанные и наверняка ВИЧ-инфицированные». Ко мне не подходил ни один из эпитетов. Ха!

Местная управа, в очередной раз проявив мудрость, перечислила районы, где запрещено появляться с собаками, приписав к таковым большинство открытых мест. Оставалась единственная широкая полоса общественной земли, где продолжали бесконтрольно появляться маленькие кучки дерьма, хотя вообще-то местность не была предназначена специально для собачьего дерьма. Гнусные владельцы гадящих четвероногих притворялись, что это площадка для выгула, но реальность от этого не менялась: праздник утреннего дерьма неуклонно отмечался каждый день.

Обычно мое общение с Брайаном сводилось к тому, что, отправив Рейчел в школу, я водила пса по этому рассаднику бактерий, где среди кучек навеки окаменевшего… этого самого… кое-где клочками пробивалась скудная травка. При себе у меня был совок для экскрементов, и вскоре я научилась преодолевать тошноту, убирая за Брайаном, — совсем как в прошлом, когда я обнаружила, что вполне могу справиться с грязными пеленками Рейчел. Это стало неотъемлемой, хотя и неприятной частью жизни. Мне доставляло огромное удовольствие прогуливаться среди утренней толпы по Какашкиному скверу, используя соответствующее оборудование прямо под их носами. Конечно, в результате я автоматически оказалась исключенной из эксклюзивного клуба: собаковладельцы увлеченно беседовали друг с другом, пока маленькие или большие лучшие друзья человека обнюхивали друг другу зады и радостно испражнялись, недоуменно взирая, как я убираю за Брайаном то, что не принято прямо называть в разговоре. Пса тоже определили в соответствующую касту: в собачьем мире его явно считали не мачо — ведь человек подбирает за ним то, чем всякому живому существу дано награждать окружающий мир. К счастью, Брайан напустил на себя вид страдальца, смиренно ожидающего гибели, и совершенно не рвался общаться с себе подобными. Он был абсолютно счастлив, обнюхивая самого себя, и, наслаждаясь ароматом, сутулился, — словно идущий за гробом, пока делал свое дело, а уходил, даже не обернувшись, чтобы полюбоваться достижениями.