– Что рассказывать!.. Без меня расскажут... Донесут...

Голос сорвался, стиснутыми кулаками сжала виски, разметав волосы, рывком повернулась к дверям. Но в это время двери раскрылись, и Тося, передернувшись (по спине почувствовал почти животное отвращение), отскочила, свалилась на диван, уткнулась мокрым лицом в руки, плечи затряслись от рыданий.

За порог переступил Саша Коротков. Долговязый, узкоплечий, с тонкой шеей, словно жиденький дубок, выросший в тени. Сейчас он весь как струна, тронь - зазвенит. Лицо же суровое, в глазах плещет гнев.

– Что случилось?

– Вот.
– Саша протянул мне толстую тетрадь.

– Что это?

– Дневник.

– Какой дневник? Чей?

– Ее.

С дивана, где лежала Тося, донесся стон. Я недоуменно вертел в руках тетрадь.

– Как он к тебе попал?

– Под партой нашел.

– И что же?

– Я открыл...

– Чужой дневник!

– Так я не знал, что это ее дневник. Вообще не знал, что это такое...

– Ну?

– Тут, Анатолий Матвеевич, такое написано!.. Я сразу собрал ребят - комсомольцев и...

– И прочитал им чужой дневник?

– Анатолий Матвеевич!
– Шея Саши Короткова вытянулась еще сильней, в глазах сухой блеск, в голосе обида на меня.
– Вы прочитайте - поймете: мимо пройти нельзя!..

– Я не привык читать чужие дневники.

Тося вскочила с дивана, запустив пальцы в волосы, закричала:

– Читайте! Все читайте!.. Все равно мне!.. Не стыжусь!..

Она рванулась к двери, хлопнула. На моем столе чернильница прозвенела металлической крышкой.

Впервые за много лет я почувствовал растерянность перед своими учениками.

Знаю всех учеников, тем более десятиклассников - школьных ветеранов. Знал, казалось, и Тосю Лубкову. Не далее как вчера присутствовал на уроке в десятом классе, слышал ее ответ у доски. Невысокая, с легкой склонностью к полноте, черты лица неопределенные, размытые, движения связанные, словно в стареньком платьице ей тесно, во всем теле - вяловатая девичья истома. Вдруг - какая там вялость!
– бунт: "Подлость! Ненавижу!" И это брошено мне в лицо, мне, директору!

Саша Коротков глядит требовательно, возмущен, не сомневается в своей правоте.

– Разберусь. Иди. Поговорим потом.

Саша переступил с ноги на ногу, хотел, видно, возразить, но раздумал. Когда он открывал дверь, я увидел, что за ней тесно толпятся ребята, должно быть, те, кому Саша прочитал дневник. При виде Саши раздались приглушенные возгласы:

– Ну что?

– Как?

– Что сказал?

Дверь захлопнулась, я остался один.

3

Дневник перестал быть секретом, выглядело бы ханжеством с моей стороны, если б я стыдливо от него отвернулся.

Обычная тетрадь, в коленкоровом переплете, наполовину исписанная крупным, аккуратным девичьим почерком. Открываю ее...

"Без веры жить нельзя. Человек должен верить в Добро и Справедливость! Но Добро и Справедливость - вещи абстрактные, их трудно представить наглядно. Я не могу представить себе число 5, но когда мне говорят: "Пять тетрадей, пять булавок", - я сразу же себе представляю. Булавки, тетради могут быть для меня формой цифры 5. Бог есть форма для Добра и Справедливости. И если я верю в Добро, должна верить и в Бога..."

"Если даже Бога нет, то его должны выдумать и носить в душе..."

"...Я с Ниной сижу на одной парте, знаю ее вот уже пять лет. Кажется, хорошо знаю! Подруга ли она мне?.. Меня она, наверное, считает подругой. Позавчера шли вместе из школы, и Нина мне призналась, что любит А. Если б я любила кого-то, наверное, никогда никому не сказала бы об этом. Никому. Нине тоже... Если б любила, но не люблю, не люблю, не люблю, а хочу полюбить! Я и не красивая, и не умная, я обычная, а любят особенных, не представляю, кому я могу понравиться".

"...Ходила на танцы, ко мне подошел киномеханик Пашка Голубев, танцевал, обнимал, а рука дрожит. Не нравятся мне танцы, сборища, многолюдье. До дому шла вместе с Ниной. Я, кажется, ее ненавижу за то, что она красивая. Как это дурно! Я всегда думаю и поступаю так, что потом становится стыдно за себя. Если Нинка не подруга, то у меня совсем нет подруг. Некому рассказать о себе, да и рассказывать нечего. Если только жаловаться: страшно жить без любви! Кто поймет, кому нужно?.."