– А... Здравствуй, Ларион, - сказал он, подозрительно оглядываясь вокруг.

– Здравствуй, - ответил тот, улыбаясь, и встал.
– А я вот пришел и дух перевести не могу. Напугался сейчас. Сердце-то нездоровое, вот и мерещится всякая чепуха.

– Кто тебя напугал? Где тебя напугали?
– с острым и тревожным интересом допрашивал Щукин.
– Говори скорей, что случилось.

– Да ничего не случилось. Думал, ограбят, а они сами пустились от меня наутек. Вот здесь, на пустыре, чуть не рядом. Землю, что ли, они копали... Три человека было...

Глаза Щукина вдруг стали ласковее, и складка между бровей разгладилась. Он протянул Ларнону руку и сказал:

– Я и не поздоровался с тобой, как следует. Ну, здравствуй, милый. Так ты один шел? Никого за тобой больше не было?

– Никого не было. А что?

– Да у нас ворья больно много развелось. Да и шпиков множество, так и шныряют везде. По теперешним тревожным временам того гляди упрячут ни за что. Либо ограбят... Вот что, брат: не болтай ты никому про этот пустырь, а то и тебе влететь может, да и нас с сестрой не помилуют. Запутают, черти. Лучше забудь обо всем и давай ужинать.

Он расстегнул куртку и хотел ее сбросить с себя; от резкого движения из кармана вывалилось что-то тяжелое и грохнулось об пол. Девяткин увидел револьвер, за которым Щукин нагнулся, быстро его поднял и спрятал за пазуху.

– Ты чего с пистолетом ходишь?
– улыбнулся Ларион.

– В починку отдали, - нехотя ответил тот.
– Да оно бы не плохо и свой такой же иметь. Я бы не отказался.

– Нет, я боюсь этих игрушек, - проговорил Ларион.
– До добра они не доводят.

– А штука хорошая!
– усмехнулся Щукин, шутливо протягивая зятю револьвер на раскрытой ладони.

Рука его была большая, с крепкими длинными пальцами. Невольно Девяткин заметил, что пальцы и рукав кожана запачканы свежей землей, едва начавшей подсыхать.

Он вопросительно поглядел на Сергея, вспоминая звук заступа. Тот и сам увидел следы земли на руке и быстро положил револьвер в карман.

– Картошку ходил перебирать к ужину, все лапы впотьмах измазал, сказал он громко сестре.
– Ну-ка, дай-ка водицы ополоснуть да собирай ужин.

За ужином разговоры шли о забастовках, о манифесте, о Крестьянском союзе, работающем в Москве, - разговоры самые "теперешние", как их называли.

– Рабочие свое дело ведут крепко, - говорил слесарь, - но необходимо, чтоб их поддержали крестьяне, а крестьян чтоб поддержали солдаты. Тогда дело сделано.

Вся земля должна принадлежать народу, и все фабрики и заводы - народу. И вся власть - народу. Вот как, Ларион!

– Много хочешь, Сережа, - скромно возражал Девяткин.
– Разве возможно все сразу? Манифест уже получили. Там много хорошего для всех вас. Надо только, чтобы начальство не безобразничало.

– Не получили мы манифест, а заставили его дать, это разница!
– вскипел неожиданно Щукин.
– Но и тут нас надули. Свобода слова, свобода собраний, неприкосновенность личности - где они? Где они, я спрашиваю?

Правительство запрещает газеты, разгоняет народные собрания нагайками да прикладами, а то и штыками, арестовывает направо, налево, ссылает без суда, расстреливает, вешает. Нет! Обманутый народ должен опять подняться на решительный бой с беззаконием. И он восстанет! Вот помяни мое слово. Вот тебе моя рука в том порукой!

Он снова протянул Девяткину свою огромную ладонь с длинными пальцами и добавил:

– Сочтены ихние дни!

III

Целую неделю пробыл Девяткин среди семьи, в доме Щукина, но никакого отдыха он не чувствовал. Наоборот, эта неделя издергала его еще больше прежнего. Все вокруг было крайне напряжено, точно перетянутая струна, готовая лопнуть. Что-то большое таилось в людях, а что именно, было неясно. Все были до крайности недоверчивы и осторожны.

– Ну, я поеду домой, - сказал однажды Ларион Иванович жене.
– Что-то мне у вас здесь не по себе. В Москве будет спокойнее.

Они попрощались. Щукин крепко пожал ему руку и сказал:

– В Москве будет хуже, помяни мое слово. Да не забудь, про что мы с тобой говорили, а во-вторых, еще раз прошу: ни единому человеку не рассказывай, как тебя жулики напугали на пустыре. Про пустырь - ни гу-гу!

Головами детей твоих запрещаю тебе это, помни!

– Да что ты меня стращаешь, Сережа? Что такое?

На кого ты?

– Помни, друг: там... открою тебе суть. Там, говоою.

оружие мы закопали. Понял?

Ларион Иванович побледнел.

– Вот как, - произнес он еле слышно.

– Вот как!
– крепко подтвердил зять.
– Теперь тебе ясно, что не я, а наши тебе этого не простят в случае чего.

Нарочно тебе сказал об этом, чтоб ты знал и понял.

Ни слова. Ни единого слова! Ни другу, ни недругу. Понял?

– Понял. Будь покоен.

– Так помни!

С этим и уехал в Москву Ларион Иванович.