Тогда мужчина побежал звать на помощь, а женщина осталась при нём.

— Может, выживет?

— Где выжить!

Их показания записал полицейский. Но когда стал записывать их имена и адреса, они испугались.

— Охота была путаться. Я тебе говорила, — сердито заметила женщина своему спутнику.

— А что ж, как собаку оставить тут валяться! — зло отозвался он.

Какой-то студент многословно успокаивал свидетелей, что им нечего бояться и что они исполнили только свой долг.

— А зачем записывают?

— Для порядка.

Тогда оба стали словоохотливее и много рассказывали, как они первые увидели несчастного.

И все слушали и завидовали, что они были первые.

— И ведь в какой день жизни себя затеял решить!

— Круто должно быть пришлось?

— А всё же грех.

— Да, может, он не православный.

— Имя православное.

— Как есть русский.

Его перевязали, бережно взяли за руки и за ноги… Другие поддерживали с боков.

И понесли.

Толпа двинулась за этим печальным шествием, и все старались запечатлеть в своей памяти молодые черты, проникнуть за стеклянную холодность серых глаз, чтобы прочесть тайну его смерти и жизни.

Он был чужой всем им, когда жил и страдал. Чужой всем.

А теперь люди не сводили с него глаз и спрашивали молча и шёпотом друг друга:

— Как он мог?

Если бы страдающий, он шёл рядом с ними, они бы не обратили на него внимания. А может быть, одно слово братского участия могло спасти его от смерти — от самоубийства… да ещё в такой день.

Христос! Назывались ли бы они твоим именем, если бы ты не был распят и не пролил кровь свою на Голгофе за них?

Та кровь была жертвой искупления.

А эта?

Не падёт ли она на тех, кто шёл за его телом, уже охваченным агонией? И на всех, кто сейчас празднует этот великий день и дышит его голубым ароматным дыханием.

Толпа ушла, и остались только двое… Только двое… Он и она.

Они стояли молча около того самого места, где лежал самоубийца, боясь взглянуть друг другу в глаза.

Пахло карболкой и морем. Окровавленные клочья ваты валялись на песке и плавали около берега на воде, окрашивая её зловещим пурпуром.

Зато дальше вода была зелёная, как ярь. Лишь кое-где фиолетовыми пятнами выступали сквозь неё камни.

На сыром влажном песке ещё чётко вырисовался след от лежащего тела. Здесь, полчаса тому назад, он стоял сильный и живой, но уже обрёкший себя на смерть. Если бы они тогда встретили его!.. Ну, что ж! Им было бы досадно, что посторонние глаза увидели их счастье. Они хотели быть одни. Спрятанное от других, оно делало их богаче.

Скрылась карета… Скрылись люди… Здесь было пустынно; ни справа, ни слева их почти не было видно за скалами и мшистыми камнями, уходившими в море.

Один из камней далеко от берега выступал чёрным гребнем и его то заливала, то открывала вода.

Острый парус блестел вдалеке, где море было густо-синего цвета.

Чайки лениво носились над водою на распущенных крыльях.

Тихо плескались волны. Из города нежно доносился колокольный звон.

А они боялись взглянуть друг другу в глаза, чтобы из них искрами не посыпалась торжествующая сила жизни и молодости.

— Бедняга! Как мне жаль его! — сдерживая несоответственной печалью голос, в котором звенела совсем другая музыка, как бы про себя сказала она.

— Жаль! — как эхо, повторил он, но голос его был далеко от него. Он стал смотреть на неё пристально, почти хищно, а она чувствовала на себе этот взгляд, но стояла, опустив голову.

— Жаль… жаль… жаль… — повторял он, чужой этим лицемерным звукам, продолжая всё также глядеть на неё.

Какая-то сила подхватила его и толкнула к ней.

Он сбоку запрокинул её голову и впился прямо в губы, и их облитые поцелуем взгляды, счастливые и жадные, близко-близко переливались из глаз в глаза, в то время, как губы не размыкались.

Крикнула чайка.

Она отшатнулась.

— Здесь никого нет, — задыхаясь, прошептал он. — Нас тут увидеть никто не может. Здесь хорошо… Хорошо!

Для этого им достаточно было наклониться, сесть. Тогда их никто не мог заметить из-за камней.

Она, вся дрожа, бессильно и покорно опустилась как раз на то место, где лежал самоубийца.

Теперь она уже не могла глядеть в глаза тому, кого любила! Счастье слишком отягощало веки.

И поцелуи его закрывали ресницы. Они, как солнечные лучи, падали ей на глаза, на губы, на щеки…