А он взял меня, поднял, ухватил за плечи, да и вывел из сеней. Уходи, говорит, не надобно мне тебя! И толкнул. Ткнулась я лицом в снег, полежала и пошла. Ни слёз у меня, ни голосу, ничего. Пошла в свою деревню, в Черепаново, к батюшке, да к матушке. Приду, думаю, попрошусь. Примут — хорошо, а не примут — удавлюсь. А деньги в тряпице, в руке держу.

Пришла я в Черепаново, пробралась задами по снегу к бане нашей, подняла по дороге бутылку, сунула в неё деньги, проткнула у бани около крыльца в снегу дырку, пихнула в неё бутылку и снегом забросала. Побежала потом к избе нашей, вошла, да матушке в ноги. Валяюсь и кричу. Всю душу тут выкричала. А батюшки дома нет — в посад уехал. Пожалела тут меня матушка: побудь, говорит, дочка. Я тебя жалею. А только не знаю, как сам-от. А батюшка у нас строгий, да гневный. Что раз сказал, ни за что не переменит.

Сижу я так у окошка, матушка тут же сидит. Речи ей несвязные говорю, плачу, да дрожу, а сама — чует что-то моё сердце — на улицу гляжу. И вижу: идёт к нашему дому по дороге стражник и супруг мой, Пётр, тоже с ним. Так и покатилось у меня сердце. Вскочила я, да как заяц, да на двор, да задами. Выскочила по снегу на дорогу, бежу по ней и вижу — гонятся они за мной, настигают. Нет уж у меня сил больше бежать, присела я за дерево и верчусь коло него, а Пётр меня ловит. Поймал меня, схватил рукой, а другой как стукнет по голове и кричит: вот, воровка, дрянь, какими ты делами заниматься стала! Тут я и сомлела.

Привели меня после в деревню, нашли бутылку с деньгами, погнали по этапу в Питер и посадили в тюрьму.

Вот, господин судья, всё, как было, по чистой совести, ничего не утая. Украла я — лукавый попутал, не совладала с собой и украла. Думала, что супруг меня простит. А он не простил. Судите меня, как знаете, а мне теперь всё одно. Никого у меня нету, некуда мне больше идти.

Мамаша была нездорова и ко всенощной не пошла. Охая, она ходила по комнатам и отчитывала Петю, припоминая его грехи, а он покорно сидел, вздыхал и думал:

«Ох! Три уж звона было. Опоздаю, как пить дать!..»

— Так я, мамаша, пойду… — в десятый раз говорил он, поднимая со стула своё несуразно длинное тело, но мамаша не хотела остановиться, и слова её лились, как ручей.

«Опоздаю, ой, опоздаю… — горевал Петя. — А не захвачу сейчас, когда придётся поговорить? Завтра после обедни? Так светло и всё видать. Нет, надо сейчас».

А мамаша всё говорила и говорила. И говорила она так:

— Так тебе и скажу, Пётр. Я вдова, восемнадцать лет без мужа живу, вырастила тебя, воспитала. Сам не захотел учиться, так твоя вина. А благодарности от тебя никакой. Другой бы сын ноги матери мыл, да воду эту пил — ведь, пять тысячек я на лавку твою выложила, а какой из неё толк? Убытки одни. А ты только и думаешь, как от матери стрекача задать. Всё с товарищами, с пьяницами, да по вечеринкам, да по танцам, да по барышням, как кот, прости Господи, весной по крышам. А я тебе так скажу: рано тебе ещё об этом думать, выкинь ты эти глупости из головы. Тебе в солдаты идти надо, не до женитьбы тебе. Не знаю, думаешь, куда бегаешь ты? Знаю, милый сын, всё знаю. И зазнобу твою тоже знаю. Материнское ухо всё услышит, материнский глаз всё увидит… Какая она невеста тебе? Разве такую тебе надо жену? Нонче, батюшка, на приданое надо смотреть, а много ли за ней батька-то даст? Дай-то, дай Бог, чтобы тысячу отвалил. Да и не отдаст ещё за тебя, не думай ты этого, не отдаст, потому что получше тебя женихи найдутся, а у тебя, голубчик, слава больно плоха…

«Опоздаю, ой, опоздаю!» — мысленно ужасался, мигая глазами, Петя. Так и подмывало вскочить и побежать, но, как назло, мамаша разворковалась вовсю, и когда он вырвался, наконец, на улицу и подлетел к церкви, народ уже вышел, плелись только древние старушки, а церковь была пуста и темна.

«Эх!» — с отчаянием подумал Петя и помчался по улице, мимо рядов, зорко глядя своими маленькими глазками вперёд, и только в переулке к реке, около дома Александра Карпова, портного, мелькнула перед ним вдали знакомая серая шапочка и синяя шубка. У него даже загудело от радости в ушах и, разбрасывая галошами талый снег, он пустился её догонять.

— Здравствуйте, Анна Григорьевна! — чинно сказал он, увидев впереди любопытно оглядывающуюся старушонку и, понизив голос, прибавил: — Мамаша задержала. Думал, что уже и не захвачу сегодня вас.

Из-под серой шапочки тепло блеснули на него светлые глаза.

— А я в церкви все глаза проглядела. Очень боялась, что так и не придёте совсем.

— А что?

— Так.

— Случилось, что ли, что? — тревожно допытывался Петя и по низко опустившейся голове уже видел, что не иначе, как что-то произошло. Недаром так раскудахталась мамаша. — Дома, что ли, что? Отец! Али кто? — волновался Петя, когда, не отвечая, она шла, ускоряя шага. — Анночка! Да погоди. Ну же, что?

Кивнув головой, Анночка рукой смахнула что-то с ресниц, и Петя решительна сказал:

— Пойдём на бульвар.

— Петя, нельзя… — испуганно зашептала она. — Увидят, а папенька не велел с тобой больше гулять.

— Ничего не увидят. Да и увидят, так наплевать. Вот дадим старушонке отойти и пойдём.

Улица была пуста, и только светились окна. Все уже пили после всенощной по домам чай. Схватив Анночку под руку, Петя разом столкнул её с тротуара прямо на дорогу и потащил через улицу на занесённый ещё снегом, с торчащими, как палки, молодыми деревцами бульвар.