— Метель какая, — сказал Сережа тихо. — Ничего не видно, снег только…

Валентина Матвеевна поставила свечу на стол и села в кресло напротив Сережи. Она, в самом деле, кажется, лежала в постели. На ней было наброшено какое-то легкое темное платье, на ногах были ночные туфельки, прическа была в беспорядке.

— Я к вам пришел, — сказал Сережа, помолчав, — потому что мне с вами не стыдно. Я вам могу сказать, что я решил.

— Что решил?

— Я жить не хочу. Я решил, что не буду жить.

— Почему?

— У меня в сердце пусто. Я не могу любить. И меня любить нельзя. А так жить как же?

— Почему тебя любить нельзя?

— Такого нельзя любить, — сказал Сережа уверенно. — Я все о себе думаю и ни до кого мне дела нет. Значит, я всем чужой?

— И я тебе чужая?

— Не знаю. Вы необыкновенная. С вами легко мне. А туда я не пойду, — показал Сережа в окно.

— Что? Куда?

— В тот дом, напротив. Там Верочка.

— Какая Верочка? — совсем серьезно допрашивала Сережу Валентина Матвеевна.

— Я думал, что вы знаете, что я рассказал вам про нее. У нее глаза синие. Ее замучат. Барон или Балябьев — кто-нибудь. Она меня презирает, потому что я не взрослый. Меня и надо презирать. Я никому не могу помочь. А ее замучат непременно.

— Я не знаю твоей Верочки. Но если она тебя презирает за юность, значит, она сильнее тебя. Напрасно ты за нее боишься так. А себя ты все-таки не убивай пока.

Валентина Матвеевна встала и прошлась по комнате.

Сереже вдруг стало страшно. Она поймет сейчас, что он пьяный. Надо уйти, скорее уйти…

Он поднялся.

— Прощайте. Простите, — пробормотал он.

— Нет, подожди, — проговорила она едва слышно и затворила дверь.

Она стояла теперь, прислонившись спиною к двери, и улыбалась тихо, как во сне. Стройная и тонкая, в мягком своем узком платье, она похожа была сейчас на девочку-подростка.

— Так ты говоришь: тебя любить нельзя?

— Да.

— Я тебя люблю.

Сережа потупился, не смея взглянуть ей в глаза.

— Я тебя люблю, — повторила Валентина Матвеевна и положила руки на Сережины плечи.

Сереже казалось, что кто-то окутал ему голову чем-то жарким и душным — дышать нечем. И сердце так стучит, что кажется, вот скоро смерть.

И вдруг:

— Мальчик мой! Я тебя люблю.

Сережа не пил вина, но жил, как пьяный. Мечту о смерти он все еще тайно лелеял. Валентина Матвеевна околдовала мальчика. Он приходил к ней каждый вечер покорно и не размышлял о том, что он называл своим последним «падением». Раскаяния у него не было. А Валентина Матвеевна встречала Сережу странным, беспокойным смехом и провожала его, смеясь. Он уходил от нее каждый раз без мыслей в голове, чувствуя на губах ее сумасшедшие поцелуи, и весь изнемогал от неизведанных до той поры сладостных ласк.

Подняв голову от ее колен, он иногда говорил ей:

— А все-таки я хочу умереть. Надо умереть.

И она не отговаривала мальчика. Она только тихо шептала ему, уронив свои руки на его голову:

— Не спеши. Можно и умереть потом.

И Сережа медлил. Жить без Валентины Матвеевны он уже не мог.

Чувствовать ее тонкие пальцы на лице, вдыхать запах ее тела, слушать ее голос, певучий и нежный, все это было нужно ему, чтобы не думать о том, что страшно было и томительно.

Когда Сережа не заставал дома Валентины Матвеевны, ему приятно было ждать ее возвращения у нее, касаться ее книг, смотреть на цветы, которые она любила, сидеть в ее кресле…

Жизнь его стала похожа на сон. То, что было наяву Верочка, Nicolas, журфикс Марии Петровны — все это было мучительно. И трудно было все, что было наяву; а то, что снилось теперь Сереже, было легко.

— Надо смерть полюбить, мой милый, тогда легко будет жить, — сказала однажды Валентина Матвеевна Сереже, улыбаясь загадочно — Очень жизнь любить даже унизительно, поверь мне.

— Смерти я не боюсь, — отвечал Сережа, не смущаясь улыбкою Валентины Матвеевны. — Только я теперь не хочу умирать один. Мы вместе умрем. Правда?

— Если ты, мальчик мой, думаешь пиф-паф сделать, то это, пожалуй, лишняя будет забава. Умные люди говорят, что все равно от жизни не избавишься так просто.

— Мне самому приходило это в голову. Не может быть, чтобы человек самовольно от своего существования так освободиться мог.

— Ты умненький, Сережа.

— И вы очень умная, — сказал Сережа. — Но только с умными людьми мне всегда тяжело, а с вами нет, потому что вы умом не дорожите. И потом еще я хотел сказать, что у вас нет жалости совсем, а я прежде всегда жалостью был опутан: себя жалел и других жалел. Так лучше, когда жалости нет.