— Максик, клюет! — шепнул мнительный Лаптев, заметивши молодую маму с обезьянышем, направлявшуюся к ним с благодарной и несколько скованной улыбкой.

вскрикнул Клавдии в экстазе.

— Вот видишь, даже дядя кофточку одел, — сказала мама оробевшему и надутому карапузу. — А простудишься, кто с тобой валандаться будет, Пушкин? — и, уходя, кивнула Максиму признательно.

— Хамье! Обывательщина, — забормотал Клавдии вдогонку, — им воронежские частушки нужны с притопами! — и, обращаясь непосредственно к небу, заголосил:

В ответ на эти слова из кустов выломился человек с авоськой, набитой «Черными глазами», и отрывисто спросил:

— Где? Где аджигу дают, а?

— На морвокзале, — с ядом в голосе сказал Лаптев.

— Спасибо, браток! — человек нырнул обратно в пролом и сменился другим — любопытным и пьяным.

Этот осовело уставился на босые ноги Лаптева, заложил руки в карманы и, раскачивая себя шевеленьем ладоней, извлек спекшуюся в комок трешницу:

— На, будешь помнить Василия из Воркуты, — и подмигнул женской кофточке Клавдина.

— А по морде не хочешь? — предложил Лаптев.

— Давай! — с легкостью согласился Василий.

— Гера, не смей! — вмешался Клавдии. — Разве не видишь? Товарищ успеет сегодня получить. Ради бога, не связывайся…

— А ты, подруга, не лезь, — осадил Клавдина пьяный. — Не лезь! Мы сами разберемся…

— Это… Это переходит все рамки! — захлебнулся от стыда Максим. — Он, кажется, действительно хочет по морде…

— А-гха, — послышалось за спиной Клавдина.

Максим встрепенулся.

Возле кассовой будки объявился животастый представительный мужчина и чугунно-исподлобно разглядывал «Голубого козла».

— А-гха, — повторил он неопределенно и тут же пропал.

— Сволочь! — определил Василий. — Ты кого звать побежал? — и поплыл, загребая руками в кусты, будто хотел вычерпнуть оттуда животастого.

— Вот какие «лица» и «организации» обращают на нас внимание, — упрекнул Максима изволновавшийся Лаптев. — Снизошли: «Спасибо, браток»!

— Плебеи! Нищие духом! — неуверенно оправдался Клавдии, но тут же взъерошился и закричал: — Кара и боль! Я карамболь!..

Максим оживился не без причины. В аллее показалась давешняя манекенщица. Карина не шла, а плыла профессиональной походкой в сопровождении Герасима Федотовича и Гурия Михайловича. «Полярник» из Больших Крохоборов держал ее под руку, а Белявский катился рядышком, приговаривая, как заведенный: «Что там нерпа! Я вам шапку Мономаха устрою». А в шагах десяти от них держался Стасик Бурчалкнн. Неизвестно, что он задумал, но в глазах у него было нечто недоброе и даже тореадорское.

— Я веха века — сверхчеловека! — выставился навстречу группе Клавдии, а Лаптев остался в тени, конфузливо почесывая левую голую ступню правой.

Но манекенщица оставила без внимания обоих, применив свой излюбленный метод «исследования облаков». Зато Гурий Михайлович пришел в замешательство и забормотал: «Этого мне только не хватало!», а крохоборский полярник затормозил, как белый медведь у свежей проруби, и с аппетитом уставился на «Козла». Не веря себе, отказываясь поверить, он машинально потянулся к призраку картины пальцами, но так и не дотянулся.

— Простите, — услышал он за спиной чей-то горячий шепот. — Мне нужно кое-что уточнить.

Герасим Федотович почувствовал, как его теснят в сторону плечом, и в следующее мгновение увидел свою картину в руках нагловатого молодого человека с осетинской талией и холодными снайперскими глазами.

Герасим Федотович ухватился за уголок рамы с явным намерением за свое добро постоять, и постоять достойно.

— Смотри, Лапоть, а ты не верил! — возликовал Клавдии. — Я говорил, проймет… Эй, товарищи, экспонаты руками не трогать! Что за манеры, карамба-карамболь?!

Но тут послышались треск кустов и торопливый топот. Показались дружинники. Парусиновые штаны наступали неводом. На правом фланге, задевая кусты головой, мчался предводитель. Его чуб развевался по ветру, и оттуда сыпались электрические разряды. Слева, переваливаясь как баркас, надвигался Агап Павлович с тощим прутиком акации в руках.

— А-а-а! — кричал он, но теперь уже совершенно определенно.

Не успел «гладиатор XX века» опомниться, как его скрутили в бараний рог. Лаптев оказался проворнее и тенью метнулся в кусты, но его схватили на лету за ногу. На Стасике же повисло сразу трое дружинников.