По дороге к Золотарю Шарик мрачно жевал колбасу, вытирал морду о заднее сиденье и дышал на Белявского чесночным духом. Управлять машиной становилось с каждым метром все труднее.

Уповая на капитана Кандыбу, Гурий Михайлович въехал под «кирпич», вывешенный прямо у самого подъезда, и затормозил:

— Ну, Шарик, вылезай! Пойдем прописываться, — развязно сказал он, подбадривая самого себя.

Шарик оглядел незнакомый двор, поднял замшевый нос на «кирпич» и, приняв его сдуру за луну, оглушительно завыл.

— Вот, скотина! — выругался Белявский. — Ну чего пасть разинул? Ведь не к скорняку веду.

Он схватился за поводок и дернул. Пес уперся. Белявский поднатужился и потащил Шарика по асфальту, как санки.

«Ну и кобель! — подумал он, обливаясь потом. — Жрать горазд, наверно…»

На верхней площадке пес ощетинился и обещающе зарычал.

— Шарик! — крикнул Белявский, пританцовывая с ноги на ногу. — Фу! Для тебя же, дурака, стараюсь. Там… там колбаса, я тебе обещаю, — добавил он, тыча пальцем в дверь.

Пес не верил. Тогда Гурий Михайлович привязал его к перилам, а сам позвонил.

Дверь открыл Золотарь. Он был в пижаме и с зубной щеткой в руках.

— Ну, Иван Сысоевич, считай себя Мольером! — обрадовал Гурий Михайлович. — Привел я тебе собачку. А как же! Чистый домбер-баскервиль. Медалист, умник, отличник дрессировки… А как же! Прямо с границы, оттуда, «где тучи ходят хмуро».

— Анюта! — взбудоражился Золотарь. — Ты слышишь, Анюта!

— Тс-с, пусть будет сюрприз, — сказал Белявский. Изнемогая от усилий, он подтащил упиравшегося Шарика к дверям и на последнем дыхании пинком перевалил его за порог.

Пес проскочил, но, извернувшись, цапнул Гурия Михайловича за ногу. Белявский ахнул, добавил ушастому пинка дверью и лег на нее грудью.

Из квартиры донесся глухой грохот, злобный лай и крики: «Помогите!»

Белявский с ужасом уставился на драную штанину и на одной ноге поскакал вниз.

— Дворник! — крикнул он уже из машины. — Зайди к жильцу из пятнадцатой. Он просил…

— От дворника слышу! — огрызнулся дачник-огородник, погрозивши вслед машине саженцами.

Но Белявский пропустил это мимо ушей. Наезжая на красный свет и сигналя, как скорая помощь, он летел в поликлинику.

Пока доктор осматривал ногу, перепуганный видом крови Белявский обещал ему квартиру, путевки и устройство родственников в ученики к профессору Нейгаузу.

Так он надеялся заручиться надежным лечением.

Доктор слушал и мрачнел.

— А пес-то здоров? — спросил он озабоченно.

— Еще бы! Еле ноги унес, — заверил Белявский.

— Вы меня не поняли. Я хочу знать, что за собака?

— А черт ее знает! Чуть меньше теленка и, что характерно, с медалью…

— С медалью? — переспросил ординатор и посмотрел как-то особенно Белявскому в зрачки. — Это точно? — И обращаясь уже к доктору пониженным голосом, сказал: — Мирон Лукьянович, опять собака и медаль… Может, то же, что и на улице Веснина?..

— Не исключено, — промычал Мирон Лукьянович. — Для начала сорок уколов.

Белявский посинел. По его телу забегали гусиные мурашки.

— Доктор, голубчик, хотите на бразильцев? — запаниковал он. — Или, может, квартиру, а? Окно на юг, в историческом центре…

— Вот видите? — ординатор отложил шприц и заговорил на тарабарском языке, из которого Белявский понял только «Сипун» и «улица Веснина».

— Не надо! Вы не вправе так ставить вопрос! — истошно заголосил Белявский. — Я автор книг!.. У меня Антон Пахомович… Капитан Кандыба…

— В палату, — тихо скомандовал доктор.

Дюжие санитары с материнской строгостью усадили Белявского в откидное кресло и повезли по кафельным коридорам. Кресло было на резиновых шинах, и несвязные бормотания насчет «связей в ГАИ» воспринимались санитарами как логический бред.

В квартире Золотаря события развивались еще кошмарнее. Двери там были обиты лишь с внешней стороны, и пинок получился на славу. Взбеленившись, пес загнал хозяев в ванную и теперь изгалялся в комнатах, вымещая зло на чем попало.

Иван Сысоевич приложил ухо к дверям и затравленно молчал. Анюта всхлипывала на краешке ванной. Из гостиной доносились плотничий шум, хруст керамики и сухой треск раздираемого полотна. Месть была страшной.

— Ты сам… сам во всем виноват, — корила сквозь слезы Анюта. — Жила бы себе у мамы в Белужинске. А то трубка, чертовы штаны… Ты… ты сгубил мою молодость!