– Нет, не о Римме, – строго молвила блондинка, откидывая за спину локоны. – О твоей другой сестре.

– Хочешь посмеяться надо мной, что ли? – он нахмурился. – Распороть старую рану? Анжелин – это низко даже для тебя.

– Мирослава Карс являлась сосудом демона, насколько я помню, – она проигнорировала слова сына и начала говорить то, что сказать непосредственно хотела сильнее всего. Макс цокнул. – У тебя остались какие-то её записи, дневники? Где говорилось бы о нейтрализации?

– Даже если и остались, то я, пожалуй, оставлю их при себе, в память о сестре, – он махнул рукой, дав понять, что больше не хочет об этом говорить.

Анжелин поджала губы, а после нахмурилась, скривив злую гримасу. Брюнет этого не заметил, скорее потому, что ненавидел смотреть на свою мачеху. Он в принципе её ненавидел. В ней была лишь некоторая выгода, не более. В остальном мачеха являлась балластом. Надоедливым комаром, звенящим над ухом. Юный граф вообще поражался тому, что он – пятисотлетний вампир, выходец из древнего рода, должен подчиняться трёхсотлетней женщине, которая до встречи с его отцом была никем. Пустое место, которое Дракула вытащил из грязи. Парень поражался, как его отец мог зачать дитя от подобного создания. В первое время Макс презирал женщину, которая носила его младшую сестру под сердцем. Он угрожал ей, грубил, грозился выкинуть на улицу, если она посмеет раскрыть на него рот. Помнится, тогда Дракула знатно сердился на сына, но юный граф всё пропускал мимо ушей. До встречи Владислава и Анжелин, отец был холоден, свиреп, но, несмотря на это, всё-таки испытывал некие тёплые чувства к родным детям. Воспитывал он их жестоко, но эти труды не прошли напрасно. Потрясающая красавица-дочь и умный, красноречивый сын. Но когда в их жизнь ворвалась какая-то смертная, всё встало с ног на голову. Дети стали пустым местом. В глазах Владислава всё окрасилось и приобрело какой-то смысл. Отчасти, сын понимал его. За вечность можно устать от одной женщины, но за это ненавидел отца ещё больше. Аннабель не ругалась с мужем, просто его игнорировала, проводила больше времени в совете или с детьми. Дракула же вовсе не думал о том, что могла чувствовать его супруга, которая прожила с ним половину тысячелетия. Аннабель помогала ему, поддерживала, безоговорочно любила и была верна, но в какой-то день граф просто всё испортил, глупо влюбившись в смертную женщину. Её Аннабель, наоборот, держала по ближе, как потенциального врага. Карс ухаживала за беременной, рассказывала истории, иногда кололась тем, что знает Владислава всю жизнь. Но не пыталась её убить, сгубить дитя. Она просто знала, что ребёнок будет неполноценным и мать может не пережить роды. Родить вампира одно из самых сложных вещей в Ночном мире. Одно дело, когда размножение производит путём обращения, другое же – когда женщина рожает дитя Ночи. Но мать выжила, а ребёнок родился полукровкой. Когда Анжелин была обращена, Римму оставили дампиром, просто потому, что даже ведьмы были не в силах выделить в ней какую-то единую сущность. Одна из древних ведьм сказала, что девочка сама должна принять для себя, кем является. Выберет человека – станет им, выберет путь вампира – обратиться полностью. Как же тогда Макс возненавидел отца, мачеху и сводную сестру. Он долго наблюдал за колыбелью и грезил тем, как разорвёт маленькое розоватое тело на части. Как белоснежные простыни окропятся деткой свежей кровью... Хотел убить, но не смог. Отчасти, его остановила Мирослава, на тот момент добрая и милосердная. И остановила мать, которая на некоторое время покинула дворец Дракулы, найдя утешение и приют у своей сестры – Серафимы Фрау. Родные дети же остались на произвол судьбы, а влюбленный отец витал в облаках и рушил всё, что строил веками, прислушиваясь к ядовитым речам новой жены. Тогда-то парень и взял всё в свои руки...

– Что ж, – через некоторое время оживилась Анжелин, окинув строгим взглядом сына, стоящего у входной двери. Он собирался уходить. – Пусть будут при тебе. Дело твоё.

Первенец Дракулы ничего не ответил и лишь захлопнул за собой двери, оставив мачеху в одиночестве посреди огромного зала, по которому гулким эхом разнёсся дверной хлопок.

Всё-таки Анжелин не собиралась слушать приёмного сына и самолично решила найти ответы на свои вопросы. Она вдыхала воздух в запутанных коридорах поместья и ловила тонкие нотки сладкого аромата чьей-то крови. Изначально аромат привёл её в ванную. На белой панели стиральной машины виднелся отпечаток от пальца, тёмно-бордовый, сухой. Женщина мазнула по нему пальцем и, потерев, вдохнула запах с руки. Да – это была та же кровь. Ароматная, сладкая, пусть уже и засохшая. Обойдя ванную, она заметила розоватую пену на куске мыла, одиноко лежащего в углу душевой кабины. Мысли крутились в её голове, она размышляла о том, кто бы это мог быть. Запах был крайне знакомый, но... Но что-то в этом всём не сходилось. Обладательница настолько ароматной крови умерла четырнадцать лет назад.

Пройдя по тонкому запаху, она оказалась у деревянной крепкой двери комнаты сына, в которой он формально жил, хотя имел собственную квартиру и в принципе вообще не нуждался в сне. Она вздохнула и уголком глаз увидела боком выходящую из соседней комнаты служанку. Элизабет, прикрыв узкое лицо чепчиком, прижала двери ногой и искала ключ в огромной связке. Анжелин улыбнулась.

– Лизи, душа моя, открой, пожалуйста, мне вот эту комнату, – блондинка указала пальцем на дверь комнаты сына и улыбнулась служанке со всей своей наигранной вежливостью. Тёмные глаза прислуги испуганно сверкнул. Повернув ключ в замочной скважине соседней комнаты, она отряхнула белый передник и медленно подошла к хозяйке. Элизабет настороженно осмотрела улыбчивое лицо жены Дракулы, втянула воздух носом, пусть и не нуждалась в дыхании, а после, перебрала связку с ключами.

– Но, вы, полагаю, должны знать, что Хозяин очень не любит, когда вторгаются в его личное пространство. Так что сейчас мы совершаем акт насилия над его принципами и привычками. Надеюсь, вы знаете, как объяснитесь Хозяину.

– И почему ты зовёшь его – Хозяин? – ступая за порог тёмной комнаты, прибранной и аккуратной, женщина вдохнула поглубже и снова учуяла запах крови, только теперь он был резкий, сильный и тянулся от постели. Элизабет зашла следом за ней. Служанка провела госпожу взглядом и не смела шевельнуться. Она была создана, что бы служить вампирам. – Разве не я твоя Хозяйка?

– Мои Хозяева, только коренной род Дракулы, госпожа, – тихо бросила Элизабет. Конечно, лезть в дела хозяев она права не имела, однако говорить могла. – Не вы, не Римма.

– Разве же моя дочь – не Дракула? – Анжелин провела пальцами по книгам, стоящим в шкафу, что скрывался в тени комнаты, за элегантной софой. – В прочем, плевать, почему ты так его называешь. Ты что-нибудь знаешь о дневниках или заметках Мирославы Карс, которые мог хранить её брат?

– Нет, госпожа, – служанка покачала головой. – Хозяин запрещает входить в его комнату без острой необходимости.

– Ясно, – бросила блондинка и жестом выпроводила слугу за дверь. – Подожди там.

Элизабет вышла и прикрыла за собой дверь. Анжелин же пролистала пару книг с полок шкафа, не нашла ничего нужного, кроме как классической английской литературы восемнадцатого века. Вкус сына она не оценила, никогда не любила этот период. После присела у закрытых створок и, раскрыв их, широко улыбнулась, с капелькой злости. В закрытой полке высокого шкафа, она нашла вырезки из дневников, написанных аккуратным ровным почерком, заметки, сделанные той же рукой, обрывки пожелтевшей бумаги и свитки. Она узнала в этом почерке руку приёмного сына. Записи принадлежали ему. Женщина взяла один из более-менее целых листов и пробежалась по нему глазами, иногда щурясь, что бы разобрать расплывшиеся буквы.

«...Испокон веков её сосудом обязательно была женщина. Каждый раз, когда нога Тёмной жрицы ступала на землю живых, рождался ребёнок, способный пережить её переселение. Появления Лореаль приходятся через каждые триста лет после её изгнания в Междумирье. Но по каким-то неясным причинам, она появилась сначала в тысяча восьмисотом, а после в тысяча девятьсот девяностом. Какова вероятность, что сосуд родился в период от девяностого до двухтысячного года?...»

Дальше буквы путались и смазались. Анжелин сжала листок и, прорычав, скинула с полки книги, раскидав их по полу. Она металась по комнате, раскидывая вещи и рыча, злясь и пиная мебель. Её глаза тряслись от ужаса, руки тянулись к волосам, больно их оттягивая от головы. Её губы проронили глухой стон, после которого женщина рухнула на колени, и снова расправив лист, пожелтевший от времени бумаги, прочитала последние строки.