— Ли Ли!

— Ну?

— Весь этот шум о Беспощадном Жнеце… Что вы об этом думаете?

— Великолепно задумано. Просто блестяще.

— Значит, вы совсем в это не верите?

— А что?

— Значит, это просто спектакль, все равно как с Повесой-Инкогнито?

— Не знаю. Но вот что я тебе скажу. Я организую матчи в Сент-Луисе с тридцать четвертого года. Вот с этого года я имею дело со Жнецом…

— Семнадцать лет, — сказал я.

— Так вот, малыш. Уже тогда, семнадцать лет тому назад, Жнец был стариком!

На пятницу у меня было намечено несколько поединков; я без всяких эмоций отработал эту повинность и к двум часам уже вернулся в свой номер.

Еще раз обзвонил все отели. На это ушло полтора часа. Я дал всем портье соответствующее поручение. Потом лег спать. Сон мой был беспокойным: мне снился Джон Сэллоу. В десять вечера я проснулся с головной болью. Показалось, что зазвонил телефон… Мне просто необходимо было поговорить с Сэллоу. Повеса-Инкогнито должен теперь раскрыть свою тайну. Миф обо мне был правдой. И миф о Сэллоу, возможно, тоже. И не случайно. Джек, как выяснилось, действительно построил дом… Мы с Сэллоу напоминали кинозвезд, которые играют сами себя. За маской Повесы-Инкогнито и вправду скрывался сын богача (по крайней мере, в духовном отношении) — скучающий баловень, начисто лишенный средств к существованию. К тому времени я успел забыть о смерти. Сэллоу мне напомнил. И мои переживания заставили меня вернуться внутрь самого себя. (Выходит, что в постояльце обитает постоялец?) Да, вот здесь я и живу, подумал я, вернувшись внутрь себя и осмотревшись. Теперь надо ждать звонка.

Я не выходил из номера, боясь пропустить звонок Сэллоу. Но он не звонил. В конце концов я заснул, лежа одетый поверх расстеленного белья.

Сны я видел скверные. Наконец, напрягшись, я заставил себя проснуться — такие же усилия приходится прилагать человеку, который пытается пошевелить пальцем онемевшей руки.

Утром я переоделся — медленно, словно исполняя ритуал. Я снял брюки (размер — семь девяносто пять) и надел другие брюки (размер — семь девяносто пять); так матадор облачается в свои светлые одежды.

Я позвонил портье.

— У вас нет новостей для меня? — спросил я.

— Простите, кто это говорит? — поинтересовался портье.

— Босуэлл из восемьсот четырнадцатого.

— Ничего нового, сэр. Иначе мы бы вам сразу сообщили.

— Понятно. Благодарю вас.

О завтраке и думать не хотелось. И я отправился в гимнастический зал.

— Сэллоу приехал? — спросил я у Ли Ли Медоуза.

— Ну, приехал…

— Вы передали ему, что я хочу с ним увидеться?

— Он сказал, что вечером с тобой увидится.

— Где он остановился?

— Эх, Босуэлл… Да не знаю я! Откуда мне знать, где остановился старик Сэллоу?

— Но вы же знали, что я его ищу!

— Вечером встретишься с Сэллоу на ринге. Там решишь с ним все вопросы.

Я вернулся к себе в номер; на улице тем временем начался дождь. Снова обзвонил все отели. Ни в одном из них Сэллоу не останавливался.

— Да не может этого быть! — заорал я на портье того отеля, который был в моем списке последним.

Было уже шесть часов, а я еще ничего не ел. Надо поесть, сказал я себе. И спустился вниз.

Взял два бифштекса (чтобы прибавить себе силы). Я медленно жевал мясо, и губы мои были вымазаны соком и жиром. Потом я стал грызть кости и высасывать из них мозг. Официант смотрел на меня, с трудом скрывая свое отвращение под маской безразличия.

Когда я покончил с мясом, официант подошел к моему столу.

— Что-нибудь еще, сэр? — спросил он.

— Принесите мне хлеба, — сказал я ему.

— А теперь — помидоров, — сказал я, разжевав и проглотив хлеб.

— А теперь — мороженого. В бульонной чашке, с верхом, — сказал я, высосав помидоры.

Потом я поднялся в свой номер и прилег, чтобы дать пище перевариться. В восемь часов я достал свою накидку из белого шелка, маску, трико и сапожки. Завернул это все в газету и спустился вниз.

Шел дождь, и швейцар не смог поймать для меня такси. Он раскрыл надо мной зонтик и проводил меня до угла, где я сел на трамвай.

— Я еду до стадиона, — сказал я кондуктору.

Кондуктор, увидевший через разрыв в газете шелковую накидку, равнодушно кивнул. Я сел на протянувшееся вдоль окон широкое сиденье, застеленное соломенными циновками; мои ноги в уже намоченных дождем ботинках оказались в неглубокой, но грязной лужице, от которой поднимался пар. Трамвайные билеты, чьи таинственные дырки были залеплены мерзкой кашицей, плавали в лужице розовые и никчемные, словно повернутые лицом вниз тела утопленников. Цветные бумажные кружки от пробитых компостером дырок были рассыпаны по полу трамвая унылым грязноватым конфетти. Я стал читать объявления, в которых рекламировались товары для бедных, все эти мази от прыщей, жевательная резинка, тусклые обручальные кольца, — и меня сразу же охватила грусть.

На одном из плакатов была изображена бледная и тощая медицинская сестра с назидательно поднятым пальцем; крест на ее шапочке по цвету подозрительно напоминал запекшуюся кровь. Из ее рта вылетало облачко с надписью: «СИФИЛИС УБИВАЕТ!» Сбоку шел текст где говорилось о средствах лечения, о четырех дипломированных специалистах, которые непрерывно принимают больных, о вечерних часах приема (что позволяет людям не терять дневного заработка) и строгом соблюдении врачебной тайны. Затем следовал номер телефона и адрес, причем здесь цифры и буквы были такими же черными и жирными, как и в пугающей надписи внутри облачка. Над адресом было нарисовано низкое серое здание; оно плыло по буквам, как корабль по бурному морю. Это здание очень напоминало фабрику, где худые девушки делают за невысокую плату дешевые пластмассовые игрушки. Надпись на здании гласила: «Сент-луисский институт исследования и лечения социальных заболеваний и общих болезней кожи. Открыт в 1928 году». Плакат этот, хотя я видел его первый раз, показался мне мучительно знакомым. Скоро у меня появилось ощущение, что я смотрю на него всю жизнь. Все это было невыносимо скучно и печально. Я закрыл глаза и на внутренней стороне своих век увидел этот же самый плакат.