— Здравствуйте, Вольдемар, меня зовут Сублимация Эдиповна.

Я отвечаю:

— Очень приятно.

Женщина продолжает:

— Аналогично. Сейчас мы будем вас сублимировать и вытеснять. Точнее выражаясь, вымещать. Познакомьтесь: это товарищи Эрос Фаллович и Танатос Фаллович.

Я вежливо кланяюсь и почему-то говорю:

— Премного благодарен.

Бугаи молча и синхронно делают мне викторию.

— Ну вот, — говорит Сублимация Эдиповна. — Все формальности соблюдены, Приступим к расстановке. Товарищи, берите ваше либидо и пилите.

Бугаи берут пилу и начинают пилить мне голову. Я говорю:

— Товарищи, мне щекотно.

— Это у вас комплекс Электры, — говорит Сублимация. — Пилите, пилите, товарищи.

Бугаи распиливают мне голову на три части и аккуратно раскладывают их на столе.

— Вот, пожалуйста, — продолжает Сублимация Эдиповна, — это — Сознание. Это — Предсознание. А это, — она делает многозначительную паузу и торжественно объявляет:

— Бес-со-зна-тель-но-е! Что вы предпочитаете, больной?

Я тыкаю пальцем в Сознание.

— Ужасный выбор, — разочарованно вздыхает Сублимация Эдиповна.

— Типичный невротик, — говорит Танатос Фаллович. — Психодермическая шизопаранойя.

— Синдром Циммермана. Три клизмы с пустырником, — говорит Эрос Фаллович.

— Вы нам не подходите. До новых встреч, — крепко жмет мне руку Сублимация Эдиповна и снимает маску. Я вскрикиваю от ужаса. Вместо Сублимации мне плотоядно улыбается Сева Млямлин и говорит почти стихами:

— А теперь обратно взад будем делать мы гештальт…

Но я уже лечу куда-то вниз, потом бегу вниз по лестнице и просыпаюсь в холодном поту.

Потом, после штудирования Юнга, я долго беседовал во сне с неким спецагентом ФСБ Архетипом Ивановичем, который уговаривал меня завербоваться, потому что все, у кого наступил кризис среднего возраста, обязательно должны завербоваться.

После Маслоу я целыми ночами безуспешно пытался залезать на огромную скользкую пирамиду…

Где-то на психодраме Морено и нейролингвистическом программировании я начал уставать. Добила меня книга, которая называлась «Психиатрическое литературоведение», автор которой (кстати, академик), расставил диагнозы писателям. Всех диагнозов не помню, но у Пушкина — точно — был маниакально-депрессивный психоз.

Я вынырнул из всех этих шизоанализов и психодрам и оглянулся вокруг.

Стоял конец мая. Москва утопала в сирени, и сизари, захлебываясь от любви, булькали и крутились, как юла.

И после коротких, но бурных дождей в Москве, как всегда, пахло карамелью. И красные улыбчивые трамваи приветливо цокали своими серебряными копытцами.

И хотелось как-то замереть, затаиться и выдерживать паузу в жизни и судьбе, как выдерживают вина мудрые виноделы.

Зазвонил мобильник. Это был Млямлин.

— Привет, Вовка. Слушай, ты в психологии чего-нибудь понимаешь?

— Что, опять у кого-нибудь кошка сдохла?

— Да нет. У нас главный псих сбрендил. Машка Окосевич в психушку попала.

— О Господи!

— У нее это… аллергия, что ли, какая-то. Или фобия. В общем жрать боится. Смотрит на колбасу — и плачет. Кошмар!

— Цитофобия называется.

— Точно!.. А ты, Вовка, шаришь! Давай, будешь у нас главпсихом. Деньги — не проблема.

— Нет, Севыч, не могу.

— А чего так?

— Не могу.

Так я и не стал психологом. Болезнь у меня такая — психофобия.

А у вас какая фобия?

Может, хотите поговорить об этом?..

Я не буддист, но уверен, что будды существуют. Потому что я лично знал одного будду, вернее — одну. И этой буддой была моя бабушка, баба Соня.

И еще я знаю, что будды не какие-то там мудрые, великие и молчаливые, а очень хитренькие. Хитрые и добрые. Это основное качество будд.

Когда я учился в третьем классе, мои родители уехали в Африку, в страну Алжир, и я остался с бабой Соней. Это были семидесятые годы. Я совершенно не помню никаких исторических событий, великих имён, грандиозных вех и прочих глупостей, вроде очередного двадцать какого-то съезда КПСС. Вернее — помню, но вся эта муть смешалась в добрую детскую сказку под названием «Баба Соня».

Помню, что любой Карл Маркс с любого плаката или любого постамента был очень похож на домового, о котором мне рассказывала на ночь баба Соня. Что Луис Карвалан устойчиво соотносился у меня в голове с бабасониным карвалолом. Что Штирлиц очень напоминал добрую собаку колли из какого-то ненашего сериала, который мы по выходным смотрели с бабой Соней.