Самолет — датский. Стюардессы — кряжистые шестидесятилетние девушки. Одна с усами, другая подстрижена, как мопс, под насадку (0,7 см, знаю о чем говорю, сам так стригусь). Девушки разносят бутерброды.

Съел я тощий бутерброд с колбасой. Выпил маленький пакетик апельсинового сока. Задремал.

Вдруг меня будят мопс с усатой и говорят:

— С вас пятнадцать евро.

Я (с интонацией пойманного за шиворот беспризорника):

— За что?

Мопс (торжественно):

— Десять за бутерброд.

Усатая (как бы разоблачая):

— И пять за сок.

Вместе хором (с угрозой):

— Итого — пятнадцать!

«Ничего себе», — думаю. Первый раз в моей жизни в самолете — платная «еда». Ни разу в жизни к тому же не ел бутера с колбасой за триста пятьдесят рублей. Ладно. Заплатил. Опять задремал. Ловлю во сне пухнущие бутерброды, пытаюсь скинуть с груди огромный пакет сока. Скулю.

Прилетели.

Копенгаген — замечательный уютный город. В нем есть только две странности: во-первых, совершенно непредсказуемый климат, во-вторых — какая-то мистически неуловимая кривизна улиц. Особенно в этом смысле мистична улица Строгет. Извивается, то и дело меняет название. Дело не только в том, что у меня топографический кретинизм в сильно запущенной форме. Там действительно что-то такое присутствует. Вроде бы всё правильно, ан — нет.

Веничка Ерофеев, как вы помните, в Москве всегда хотел попасть в Кремль, а попадал на Курский вокзал.

В Копенгагене я всё время хотел попасть к себе в отель «Адмирал», а попадал в Христианию. В силу своей топографической температуры. В смысле — простудного кретинизма. А может быть — из-за «тяги к плебсу», как говорил Сергей Довлатов.

Знаменитая хиппейская Христиания — нечто среднее между Гарлемом, городской шанхайской свалкой и дачным поселком Малаховка.

Приветливые бомжи на велосипедах, похожие на перевоспитавшегося почтальона Печкина. Иногда они падают с велосипедов и долго лежат на земле, глядя в небо а-ля князь Андрей.

Чернокожая девушка-полицейский, вежливо помогающая напрочь обдолбанному китайскому наркоману встать из лужи. Наркоман не хочет вставать, девушка долго и терпеливо уговаривает его, сидя на краю лужи, словно Аленушка.

Ресторан на втором этаже краснокирпичной хрущобы: вход из окна, подъем — в железной люльке на цепях.

Очень пьяные бородатые дяди недовольно смотрят на твой фотоаппарат. Фотографировать нельзя. Попробуешь — разобьют. И фотоаппарат, и, может быть, рожу. Кто ж их знает?

Обстановка — своеобычная. Что-то типа пародии на люберецкие подворотни двадцатилетней давности.

Трижды в течение дня я заходил в Христианию с разных сторон. В перерывах — бродил по городу в поисках отеля и перекусывал.

Есть в Копенгагене надо днем. Про запас, как хомяк. До 19.00. Потому что с 19.00 всё в два раза дороже.

Иногда у дверей ресторанов встречаются мистические записи. Например: «На обед;, на ужин —;». А чего — не написано. Может быть литров? Каждый датчанин выпивает минимум по пол-литра в день. Не водки, разумеется, как мы, а молока. Про пиво статистики нет.

Ел я преимущественно «смёрре-брёд», то есть бутерброды. С селедкой, очень вкусной. А так тебя практически в любом заведении спрашивают: «Вам лосось или говядину?» Соответственно прилагается рис или картошка. Плюс — салат. Пиво. Где-то 20–25 евро. Терпимо.

Если сидишь в ресторане на улице — над головой у тебя очень жаркая печка. Как говорится, держи репу в тепле, а копыта в холоде. Морда красная, ноги — синие. В животе — как в аквариуме — задорно плещется селедка в пиве. Хорошо.

Один раз я прокатился на аттракционе в парке Тиволи. Потом долго сидел в ногах у железного Ганса Христиана Андерсена и дышал ртом.

К вечеру я вдруг вспомнил, что Копенгаген — это прежде всего скульптура русалочки.

Пошел ее искать. Помню, что русалочка где-то у черта на рогах, за музеем декоративного искусства, где Кастелетт.

Стемнело. У моря — никого. Мокрый ветер. Бежит какой-то здоровый мужик. Занимается джоггингом. То ли араб, то ли турок. Даже в темноте видна черная щетина. Я ему:

— Извините, где здесь русалочка? Мёмейд где тут у вас, ась?

Мужик остановился, широко улыбнулся и сказал:

— It’s me.

И побежал дальше. А я задумчиво побрел прочь.

К полуночи я нашел-таки свой отель. А утром полетел дальше, в Осло. Русалочку, ту что является символом Копенгагена, так и не посмотрел. Говорят — ничего особенного. Сидит себе зеленая и всё.

Зато эту, небритую, турецко-арабскую, запомню на всю жизнь.

И вот — Норвегия.

Сначала — немного «занимательной геополитики».

Если спросить, например, француза, что такое Скандинавия, француз улыбнется и ответит примерно так: Скандинавия — это а) экология, б) терпимость, в) алкоголизм, г) порнография, д) экономическая модель.