В Улан-Удэ можно встречаться и у других знаменитых мест, например, у колоннады, называемой «Санта-Барбара». Или у туманной романтической скульптурной композиции по кличке «Кама-Сутра». Но все же центр, пуповина города — «Башка».

С Зинаидой Васильевной Серых мы, разумеется, договорились встретиться утром у «Башки».

Мы с Зинаидой Васильевной, моей московской сотрудницей, приехали в Улан-Удэ в командировку на несколько дней. Было самое начало зимы. Солнечно и где-то минус семь-восемь.

За пару дней мы сделали все, что полагается. Отчитали лекции. Потом долго покупали Зинаиде Васильевне дубленку. Купили. И это были самые неприятные и трудоемкие часы в моем пребывании в Улан-Удэ: ненавижу магазины.

А на третий, свободный, мы договорились съездить на Байкал (это где-то три с половиной часа на машине), а по пути заехать в знаменитый Иволгинский дацан, где в своем дворце сидит знаменитый лама Этигэлов. Тот самый, который в 1927 году добровольно ушел в нирвану, а через 75 лет, в 2002, при вскрытии саркофага обнаружилось, что лама остался нетленным. Везти нас должен был родственник Зинаиды Васильевны.

Дело в том, что покойный отец Зинаиды Васильевны был родом из Улан-Удэ и поэтому у нее в Бурятии куча родственников. Она здесь никогда не бывала, и вот подвернулась командировка. На двоих. Я поехал до кучи. Меня все время куда-нибудь то ли тянет, то ли влечет, то ли несет. И чем дальше, тем лучше. Такой уж я уродился.

Треть родственников Зинаиды Васильевны — русские, многие из старообрядцев, которых здесь называют «семейскими», другая треть — буряты, третья — полукровки. Смешанных браков в Бурятии очень много.

Сама Зинаида Васильевна явно унаследовала весь этот богатырский евразийско-сибирский букет. Кровь у нее термоядерная. Сама про себя она говорит так: «Во мне всё свиристит и произрастает».

Приехав, она поселилась у своих родственников, а я — в очень уютной гостинице «Гэсэр». Гостиница прекрасная, душевная. Можно даже сказать, задушевная. Каждый вечер, часов в одиннадцать, когда я только-только начинал засыпать, раздавался телефонный звонок и печальный женский голос то ли умоляюще, то ли безнадежно вопрошал:

— Девушку не желаете?

— Нет, не желаю, — печально отвечал я и вешал трубку.

А через час-полтора, когда я снова только-только засыпал, раздавался новый звонок и тот же голос грустно заклинал:

— Массаж не желаете?

— Нет, не желаю, — скорбно отвечал я.

— А девушку? — тосковала трубка.

— Нет, и девушку не желаю. Дайте поспать, — умолял я.

— Да и спите, мне-то чо… А девушки-то хорОши, ага?..

Я вздыхал и вешал трубку.

Раньше я думал, что это самое сибирское «ага?» — находка покойного Михаила Евдокимова, Царствие ему Небесное, и Васи из фильма «Любовь и голуби». Но в Бурятии я убедился, что «ага?» — реальность.

Покупаю сушеных омулей на уланудинском рынке. Омулей продает пожилая бурятка, удивительно похожая на свой товар:

— Вам омуля-то скока?

— Не знаю, штуки три…

— Так чо — штуки три-то? Штуки три-то — только мараться, ага?.. Берите кило, чо…

— А это сколько штук?

— Так, чо, штук десять, ага?.. Кружка-то пива под два омуля идет, ага?.. А чо?.. А пять-то кружек, это чо? С пяти-то кружек, доброму-то человеку и не пос…ать по-людски, ага?.. Берите два кило, чо…

Я взял десять омулей… Ага? А чо!

Их-то мы и жевали в машине по дороге на Байкал. Правда, омуль шел не под пиво, а под байки водителя. К «Башке» за нами подъехал троюродный дядя Зинаиды Васильевны на своих пегих от антикоррозийки жигулях начала восьмидесятых — и мы двинулись в путь.

Дядя — Петр Петрович Сухоруких, конкретный сибирский старикан лет семидесяти пяти, розовощекий, с бородой и васильковыми глазами, всю дорогу что-то рассказывал.

Сушеный омуль — божественная рыба. Как бы полурасплавленный солоновато-сладкий янтарь. Не оторваться.

Петр Петрович недобро пожевал омуля и, сердито выплюнув в окно, сказал:

— Омуль-то простылый, сухой, ага? Санки свернешь… Челюстя, значит.

— Да где же сухой, Петр Петрович, во рту тает… — возразил я.

— Это у вас там в Москве всё тает. Вам портянку в зубы втисни — всё вкусно. Был я в Москве-то, ага?.. Воблю мне свояк дал. Свежая, говорит, вобля, кусай, чо… Я куснул — мать чесная! Гайка, не рыбь. Я говорю: вы что ж, этта, всегда такое кушаете? Рыбь, она же должна мягкая быть, как шанежка. А это чо? Я ж тебе не щука блёсны шамать. Я в Москве-то на свадьбе был внучки, Вальки, ага?.. Сбили, значит, свадьбу. Пять лет как назад. Бабочки на стол налаживают. Мы сидим с мужиками, воблю эту гранитную сосем с пивом, про жись говорим. Муж внучки-то моей, бывший уж, ага?.. Артемка… кем он мне приходился-то, своячником?..