— Ну что ж, расскажи, что слышала обо мне? — первым заговорил он.

— Ничего, практически ничего, Саше было семнадцать, когда Вы ушли. Но вы очень похожи, даже не столько внешне, сколько манерами, поведением, даже слова говорите одинаковые.

Он улыбался. Потом усмехнулся и посадил на руки внука, а тот его не испугался вовсе, а принял как родного.

— Нет, Верочка. Ты немного ошибаешься. Саше было семнадцать, когда мы развелись с Натальей, а потом я уехал. Я работал в клинической больнице и преподавал на кафедре общей хирургии. Именно поэтому он выбрал гинекологию, а не хирургию. Мы шесть лет были вместе — все время, пока он учился. Не совсем вместе, но близко.

— У вас семья?

— Да. Я женат. У нее дети были маленькими тогда, они считают меня отцом.

— Кушать будете? Я сейчас разогрею Даньке обед, и Вам могу. А потом буду готовить ужин.

— Помочь? Да, перекушу. Смотрю я на тебя, Вера, и радуюсь.

— Чему?

— Вы – семья. Я вижу, я представляю, какие вы вместе. Я боялся, что найдет вторую мать. Мать — идеал для подражания, она святая всегда, какой бы ни была. Вот и Саша нашел в Гале вторую Наташу. Я говорил, но учатся на своих шишках, мать святая. Не подумай, я уважаю Наташу до сих пор. Мы были вместе двадцать лет, она подарила мне сына, я даже какое-то время был счастлив. Но ее слишком много, есть она, а потом все остальные. Она знала, как воспитывать ребенка, она умела все лучше всех, она обязательно права — всегда и везде. Только она. Меня не существовало рядом с ней, но я-то был.

— Вы позволяли ей быть той, кем она хотела быть.

— Да, позволял. Только дежурил бесконечно, а дома пил. А потом понял, что просто теряю человеческий облик. Пожалел себя и ушел. Спросишь, как же сын? А сын вырос и уехал учиться. А я подумал, что там буду с ним еще шесть лет. Только с ним, а не с Наташей.

— Вы же любили ее. И я не могу сказать, что моя свекровь плоха. Своеобразная — да. Но она любит и Сашу, и Данечку. Еще неизвестно, какой я сама свекровью буду. Я ведь тоже сына до сумасшествия люблю.

— Готовишь вкусно, молодец. Сашка тоже умеет. Любит готовить.

— Знаю, только пока я дома, готовлю сама. Мне не трудно.

— А Наташка красивая по молодости была, видная, гордая такая! — он говорил и улыбался, восхищался тем, что вспоминал.

Вера слушала его и нарезала мясо, а он чистил морковку да лук, и все так ладно, как будто всю жизнь вместе этим занимались.

А он все говорил и говорил: и про то, как они познакомились, и про то, как любил, а потом — как сын родился, а он вроде и в семье был, и уставал на работе, и отдыха хотелось, а Наташе все не то, да все не так. Вот и прошла жизнь, а под конец совсем врагами стали, смотреть друг на друга не могли. Только вот когда сломалось все — непонятно. Они же любили когда-то…

Его речь прервал звук поворачивающегося ключа в замке. Данька наперегонки с псом рванул к двери. Затем в прихожую вышла Вера.

— Вераш, привет! — Саша был немного возбужден. — Родная, отец должен подойти, он приехал, только спиртное не ставь.

— Он у нас, Саша, уже давно, мы плов приготовили.

Отец тоже появился в прихожей, Саша с Данькой на руках его обнял.

— Пап, прости, но я тебе не налью.

— Я не пью, сын. Давно уже. Зря беспокоишься, — он подмигнул растерянному Саше. — Семья у тебя хорошая! Я рад!

====== Отцы и дети ======

Они ели плов.

— Отец, я так и не понял, когда звонил тебе туда домой месяца три назад, то твоя жена сказала, что ты там больше не живешь и чтобы я ее не беспокоил. Объяснишь?

— Разошлись. Как дом достроил, так и не нужен стал. Она стерва, прям как мать твоя.

— А раньше ты не видел, кто она?

— А ты видел?

— Конечно. Я потому и старался к вам пореже приходить. Чувствовал, что не рада мне она.

— Почему не говорил?

— Ты утверждал, что любишь ее, что девчонки тебе ее, как родные. Зачем бы раздор в семью вносил?

— Может, я бы прислушался…

— Скорее возненавидел бы меня, а я не хотел тебя терять. Я же любил вас по отдельности. И тебя любил, и мать. Только не переносил вас вместе. Слова нормального от вас не услышишь, вы же как кошка с собакой жили. Одно хорошо, так собой были заняты, что меня и не замечали. Ни как я учусь вас не интересовало, ни с кем, где гуляю.

— Ты хорошо учился. Напраслину не говори, — Сан Саныч старший помолчал. — Ты прав, сын. Просрал я свою жизнь. Может, если бы я с Наташей иначе как-то, так и она другой бы была. А с Валентиной — на те же грабли. Я же пахал, как проклятый, пахал. Все заработать старался, чтобы… глупости, надо было себя ставить, а не пахать, как идиоту. А ей все мало! То к подружке сбегает, та ее накрутит, что того не сделал, картошку не почистил, полы не помыл. А я уставал, мне не до того было, а потом приду домой, а мне все, что с подружками обсуждалось, на голову льется. Только шум стоит. Так я по дороге домой в пивнушку зайду, пропущу стаканчик, потом больше, потом на спирт перешел. Я чуть себя не потерял… Думал, другой город, другая жизнь, другая женщина… Только грабли оказались те же.

— Я понял. Отец, ты где сейчас живешь?

— У одной женщины. Она меня приютила. Я не бомж. Пить бросил, не сам, конечно, закодировался, да торпеду подшил. Привык. Если сорвусь, она меня выгонит. Так и сказала. Обыкновенная с виду баба, а душа… Если бы сразу можно было бы души видеть! Понимаешь, не лицо, не фигуру, не там прелести всякие, а душу бы разглядеть… То знать можно было бы, запьешь с горя или счастливым будешь. Вот Галку ты быстро раскусил, стервь она.

— Не быстро, отец, поздно! Я о девчонке часто думаю. Да что толку-то. У меня к ней и чувств никаких нет, кроме жалости. Я не видел ее никогда. А вот документы когда подписывал об отказе от отцовских прав, защемило что-то. Ведь могло бы все иначе сложиться, и я бы ее знал, и она меня.