Сэм думал о том, что говорят об этой девушке. Его сильно тянуло к ней — и как к женщине, и как к духовному созданию, которое заслуживает спасения. Однако он знал, что стоит заговорить о своем духовном интересе к ней, и в ответ он получит лишь язвительный смешок. Они пошли вниз по крутому холму и спустились к полуразваленным хибарам и рыбацким сараям. Стояла жуткая вонь гниющей рыбы, хотя сардины приплывали только летом. Кое-кто рыбачил, чайки задиристо били крыльями там, где валялись рыбьи потроха и кости. Но вонь никуда не девалась. И не только рыба была тому виной.

Справа от галечной дорожки стояла последняя дробилка с иссякнувшей струйкой воды под названием Меллингей-Лит — именно туда и направлялась Эмма.

Сэм уже бывал здесь, когда ходил к Бетти Каркик, которая недавно присоединилась к его пастве. Но Лобба Трегирлса, жившего в соседней хибаре, Сэм никогда не встречал. Он был поражен, увидев бледного, морщинистого человека, согнутого в три погибели, с редкими седеющими волосами — Лобб выглядел на все пятьдесят, а не на двадцать шесть или семь, если верить Эмме. Вокруг него сновала толпа детишек разного возраста, бегающих и ползающих — в лохмотьях, с тощими руками и ногами. Их мать ушла на пляж собирать морские водоросли.

Эмма впорхнула, словно глоток свежего воздуха — веселая и пышущая здоровьем. Она показала на Сэма и рассказала, как он ей помог. Лобб пожал ему руку, кивнул, пошел останавливать дробилку и сразу же попросил Сэма помочь вставить рычаг. По ходу работы Лобб почти с ним не говорил, Сэм делал то, что ему велели, время от времени поглядывая на силуэт Эммы в розовом хлопковом платье с развевающимися черными волосами — она пошла на пляж поздороваться с невесткой.

Примерно через полчаса брус был установлен, и Лобб передернул рычаг, чтобы отвести воду к колесу. Сэм с интересом наблюдал, как слабенький поток воды постепенно вновь приводит в действие огромное колесо. Колесо приводило в действие металлический барабан, на котором периодично поднимались штифты — прямо как в музыкальной шкатулке, но вместо того, чтобы создавать музыку, эти штифты поднимали и роняли с различным интервалом двенадцать огромных брусьев. Падая, они дробили рудоносную породу, и она скользила на спускной желоб. Иногда приходилось помогать лопатой. Внизу снова использовалась вода — с ее помощью проводилась очистка: олово оседало, а более легкая порода смывалась.

— Премного благодарен, Карн, — сказал Лобб. — А ты очередной жених Эммы чтоль?

— Нет, — отрезал Сэм.

— Думаю, она выбирает кого получше. Умно. А иначе ничего хорошего не жди. Многие выскакивают замуж за кого попало, но это не для нее.

Сэм посмотрел в сторону моря.

— Наверное, мне пора.

За последние годы он редко чувствовал себя так неловко, как с этими Трегирлсами. С Хоскинсами, может, и возникло недопонимание по поводу права шахтеров брать закон в свои руки, но эти разногласия были бы основаны на одних и тех же убеждениях, с той лишь разницей, что они не могли договориться, как их применить. Здесь всё было по-другому. Нечасто бывало, чтобы за целый день в его речи так явно отсутствовали богатые и красочные изречения из Ветхого Завета, которым он посвятил всю свою жизнь. Не то чтобы они были неуместны, но у него создавалось впечатление, будто он разговаривает на английском языке с людьми, которые знают только китайский. Он был среди язычников, для которых Слово Божье вообще ничего не значило. В предложениях не было смысла, эти фразы ничего не значили, слова ничего не значили. Некоторое время стоило помолчать и не сотрясать зря воздух.

— Ого, — сказал Лобб, нахмурившись. — Смотрите-ка, кто пожаловал.

С холма спускался мужчина на осле. На нем была широкополая шляпа, ноги болтались так низко, что задевали землю, поводья собраны в одной жилистой крепкой руке, а другая — с крюком на конце, лежала поперек седла. Его морщинистое лицо сияло.

— Папаша, — сказал Лобб с глубоким презрением. — Не хочу иметь с ним никаких дел.

— Даже если он тебе противен, — ответил Сэм, — разве ты не должен спуститься и поприветствовать его?

— Слушай, — рыкнул Лобб, — не твое это дело.

— Я знаю, что он вас бросил. Эмма рассказала.

— Когда он ушел, мы все попали в богадельню. Знаешь, каково там, а? И на это он обрек матушку. А теперь околачивается здесь и подлизывается со своими подношениями... Не могу с ним говорить. Иди, если хочешь, Карн. С меня причитается.

Когда Сэм спустился, Толли уже сошел с осла. Здоровой рукой он рылся в сумке, висящей на крюке.

— Видишь, с утреца привалило удачи в Редрате, привез тут тебе кой-чего. Вот, глянь-ка, — он вытащил кожаные штаны и поднял их. — Мне не подошли. Но для Лобба подойдут. Заплатил за них три шиллинга и шесть пенсов. Куча денег вообще-то. Годами не сносятся, годами.

— Спасибо, дядя Толли, — сказала Мэри Трегирлс, растрепанная тощая женщина, которая, возможно, еще не так давно была хорошенькой. — Передам Лоббу, когда он воротится от колеса.

— Эй, Лобб! — гаркнул Толли, не обращая внимания на враждебный прием. — Я и для Мэри кое-что привез! — Он взглянул на Сэма. — Ты ж брат Дрейка Карна, да? Питер что ли?

— Сэм.

— Сэм Карн, да? Лоббу что ль помогаешь? Мы все пытаемся ему помочь, но он вечно кобенится. А ты, Эмма, моя пташка, всё такая же красотка, как я погляжу.

— Я лучше пойду, Эмма, — сказал Сэм. — Мне нужно быть дома к шести. Ты не идешь?

— Нет, — ответила Эмма и обратилась к отцу: — И что ты привез для Мэри?

Тот порылся в сумке.

— Вот, видала? Теплую нижнюю юбку. В четыре шиллинга обошлась! Всего, значит, семь и шесть пенсов! Только не говори, что твой старик никогда ничего тебе не дарит! Я чуть не купил для тебя чепец, но деньжат не хватило, — он жутко закашлялся, брызгая слюной. — Питер! — обратился он к уходящему Сэму.