Шрифт:
При взгляде на девушку глаза Осборна внезапно налились кровью, во взгляде не осталось ни капли стыда. Физический контакт, когда она сидела на его колене, а потом встала, стал последней каплей.
— Если ты просишь...
— Да, я прошу.
— Тогда да. Придется тебе сказать. Это правда. Придется... признаться, Ровелла, что это правда. Это правда.
— И чего вы хотите?
Он не мог ответить, его полное лицо напряглось.
— Этого? — спросила она.
Он уставился на нее, сердце вырывалось из груди. Осборн облизал губы и кивнул, не смея вдохнуть.
Ровелла посмотрела на угасающий за окном день, надула губки, взмахнула длинными ресницами.
— Какой унылый день, — сказала она.
— Ровелла, я...
— Что?
— Я не в силах сказать...
— Что ж, в таком случае и не нужно. Если вы именно этого хотите.
Она стала медленно и аккуратно расстегивать блузку.
Глава четырнадцатая
— Передай мне вон тот молоток, — попросил Дрейк. — Нет, маленький. А то я не смогу его просунуть.
— Даже не знаю, как у тебя это получается, Дрейк, — сказал Джеффри Чарльз. — Ты такой рукастый!
— Я четыре года ходил в учениках у Джека Бурна. Но он завистлив. Я вечно был только на побегушках, он ничего не давал мне самому сделать. Вот у меня и получается хуже, чем надо.
Он мастерил новое колесо для фургона с шахты Уил-Китти. Заднее колесо и вся задняя часть фургона повредились во время обвала, и легче было начать заново, чем пытаться подлатать. В мастерской Пэлли Дрейк редко занимался подобной работой, его считали больше кузнецом, но постепенно люди поняли, что он может соорудить отличное колесо, оно выйдет дешевле и дольше прослужит. Но это означало необходимость покупать высушенную древесину, которая стоила дороже, да и достать ее было сложно, поэтому Дрейк неохотно брался за такую работу.
— А почему ты делаешь внешнюю часть колеса вогнутой? — спросил Джеффри Чарльз.
— Ну, это чтобы оно было прочней на ухабах. Если сделать плоским, то все спицы от тряски поломаются.
— Когда-нибудь ты должен меня научить. Я бы предпочел мастерить колеса, чем корпеть над дурацкими латинскими склонениями.
Дрейк остановился и взглянул на мальчика, чья бледность за несколько недель сменилась здоровым загаром.
— Ты ведь не только латынь учишь, Джеффри Чарльз. Ты еще и учишься быть джентльменом.
— О да. Конечно, я знаю. Я и стану джентльменом. И унаследую Тренвит. Но скажи мне, как друг, что, по-твоему, будет для меня полезней, когда я вырасту — умение сделать или хотя бы починить колесо или знание формы личного глагола в именительном падеже и тому подобной чепухи?
Дрейк улыбнулся и взвесил в руке ясеневую доску, прикидывая, подойдет ли она к другим, из которых он сбивал колесо.
— Когда вырастешь, ты сможешь заплатить мне за колесо.
— Когда я буду владеть Тренвитом, ты станешь моим управляющим и поселишься там, и мы будем делать колеса вместе.
Дрейк подошел к колодцу в углу двора и взял деревянное ведро.
— Как-нибудь научу тебя делать такие. Это не так сложно. Но ты здесь уже два часа, твоя матушка рассердится, если задержишься.
— А, мама... С ней проблем не будет. Но на следующей неделе или чуть позже приедет дядя Джордж, вот тогда-то искры и полетят. — Джеффри Чарльз стукнул молотком по наковальне. — Не удивлюсь, если так и будет. Но он мне не отец, не мой хозяин, так что я могу сам за себя решать.
— Я думаю, Джеффри, что тебе не стоит из-за меня снова впутываться в неприятности. Не приходи сюда каждый день.
— Я сам могу за себя решать и не собираюсь спрашивать разрешения, ни у тебя, ни у дяди Джорджа. Меня не подкупить!
— И всё же было бы разумно не начинать очередную ссору. Хотя бы ради твоей матушки. Разве не лучше встречаться время от времени тихо и спокойно, вместо того, чтобы тебе вообще запретили сюда приходить, а ты стал бы приходить назло?
Джеффри Чарльз подошел ближе и рассмотрел ведро.
— Уф! Да я прямо сейчас мог бы такое сделать! Всего-то несколько дощечек и железные обручи.
— Это не так-то просто, как тебе кажется. Если просто сколотить ведро, вся вода вытечет из щелей между планками.
Джеффри Чарльз закинул ведро в колодец и опустил.
— В прошлом месяце я виделся с Морвенной.
Дрейк застыл с поднятым в руке молотком, а потом медленно его опустил.
— Ты мне не говорил.
— Сначала я решил, что, возможно, лучше не говорить.
— А теперь?
— Я думал, что, может, ты всё это забыл или скоро забудешь. Решил, что не стоит бередить рану, которая уже затягивается.