Мама рассказывает, что Киса всегда отличалась невероятной подлостью, но, после того как ее сбила машина – родители нашли Кису с переломанными задними лапами недалеко от дома, – она превратилась в порождение ада. И хотя Киса вновь встала на лапы, до конца она не оправилась и от боли еще больше озлобилась. Правда, в конечном счете именно мое предстоящее рождение стало причиной того, что следующая поездка Кисы к ветеринару оказалась последней.

«Ты поступил бы так же, если бы ждал своего первенца», – повторяет мама. Трудно поверить, но вряд ли я узнаю точно – в ближайшее время беременеть не собираюсь.

Как знать, может, из-за смерти Кисы я всю жизнь и чувствую потребность окружать себя кошками; пусть пачкают диван, командуют мной – я буду их баловать. Вполне вероятно, что будь Киса жива после моего рождения, то сейчас бы у меня осталось на один глаз меньше, а эти строки я писал бы, поглаживая добермана-пинчера. В любом случае, когда все детство тебя тяготит мысль о том, что ты стал причиной смерти животного, это наверняка повлияет на твое будущее – хочешь ты того или нет.

Имя и инициалы у меня тоже подходящие: в первый же день учебы в школе одноклассник стал напевать песенку из мультика «Топ Кэт» («А друзья называют его Т.К.!») [2] , так что моя судьба, считай, была определена.

Есть и другая теория, объясняющая мою любовь к кошкам, – я всегда любил трудности. А еще, когда живешь у черта на куличках и до дома ближайшего одноклассника километров пятнадцать, приходится довольствоваться любой компанией, пусть даже твои приятели способны лишь с негодованием мяукнуть в ответ, высокомерно задрав подбородок.

Мы жили в трехкомнатной половине дома на двух хозяев, в сельской местности на северо-востоке Центральных графств, и в 1978 году мой типичный летний день проходил примерно так: я, трехлетний мальчишка, жевал землю в саду, пытался подружиться с коровами Гордона Уитчелла или испытывал на Феликс гомеопатический массаж, хотя и не знал тогда, что это такое. Феликс, которая была для мамы как ребенок, наверняка вздохнула с облегчением, когда Киса внезапно отправилась «в дом пушистых престарелых», но передышка была недолгой. Не надо быть ученым-зоологом, чтобы понять, почему на многих фотографиях из моего раннего детства у Феликс такой встревоженный вид – как только вы заметите, что на снимках за ней везде тянется пара тоненьких ручонок, все станет ясно.

Вскоре после четвертого лета моей жизни на этой планете Феликс решила, что довольно с нее прятаться под диванами и играть роль мячика для снятия стресса, и ушла жить к нашей соседке, милой старушке Фло, которой, как утверждал отец, только что исполнилось 134 года. Феликс прожила у Фло три года, а потом бабуля умерла, и ее дом купил запойный врач на пенсии, который скорее бы стал вытирать черно-белой шерстью разлитое пиво, чем отдавать Феликс самые лакомые кусочки.

Когда она к нам вернулась, меня интересовали уже совсем другие вещи: логово в лесу у закрывшейся шахты, трюки на велике, драгоценная статуэтка из «Звездных войн», которую расплавил Иэн Со, жуткий девятилетний мальчишка, живший через три дома. Несмотря на это, Феликс обходила меня стороной, особенно когда я держал в руках что-нибудь острое.

В моменты самобичевания раннее детство представляется мне классическим примером уединенной загородной жизни единственного ребенка в семье. Когда же я пребываю в хорошем настроении, те годы кажутся типичной городской утопией эпохи постхиппи, когда все только и делали, что перекладывали друг на друга ответственность. Мне всегда нравилась местность, которую родители с легким презрением называли «пригородом», но для меня это был лишь отрезок на пути (где иногда ломался то мамин, то папин драндулет) от дома до школы в центре города, где мама преподавала, а я учился.

Начальная школа Клэрмонт вобрала в себя лучшее от эры хиппи, при этом здесь не хвалились прогрессивным подходом или принадлежностью к среднему классу. В этой школе я взбивал масло и играл в «Драконы и подземелья» с одноклассниками, которых звали Асиф, Эсме, Дэнни и Соррел [3] , затем шел домой и в сотый раз перечитывал «Бесподобного мистера Фокса» Роальда Даля и «Охотника на мышей» Дика Кинга-Смита, а потом ловил жуков-плавунцов для моего самодельного прудика в саду.

На фотографиях из школы Клэрмонт мы с одноклассниками всех национальностей и слоев общества стоим в махровых толстовках, с всклокоченными волосами и радостно улыбаемся, что прекрасно описывает первые десять лет моей жизни, но более точную картину можно составить по снимкам из сада за нашим домом в Бринсли и фото, сделанным в те же годы на каникулах. «О да-а!» – кричу я, когда мама достает старые альбомы. «Это я с Билли, псом боксерской породы, мы подружились с ним тогда в Дорсете – помню, хозяева палаточного лагеря еще возили меня на ярмарку в Уэймут… А вот индоутки, которые пробрались на кухню, когда мы жили в Бате… Эти черно-белые котята прибились к нам в Италии, мы назвали их Ивел и Книвел в честь трюкача-мотоциклиста… А с тем мальчишкой из Германии – он ударился головой о дно бассейна, и его увезли в больницу – я лишь раз успел поиграть в настольный теннис».

Учитывая мою пугающую способность помнить имена чужих питомцев спустя двадцать лет, я со стыдом признаюсь, что очень мало помню про Табс, мою вторую кошку. Уверен, причиной тому вовсе не отсутствие любви и заботы с моей стороны, ведь я никогда прежде не испытывал ничего похожего на раздирающую изнутри пустоту, когда Табс, которой тогда только исполнился год, сбила машина. В тот момент она, как и каждый вечер, с радостью бежала к дому встречать нас.

Умерла она, слава богу, мгновенно, будто спокойно уснула, а на обочине осталась лишь крошечная капля крови. Мне было двенадцать, однако я до сих пор четко помню, как дрожащим голосом рассказывал миссис Дет, учительнице по математике, про печальное событие, из-за которого я не сделал домашнюю работу (миссис Дет была строгой, но при этом очень понимающей, так что зря Уэйн Смит и Бо О’Дауд с задней парты прозвали ее миссис Смерть [4] ).