– Отчасти ты прав, – сказал Николай. – Во всяком случае, внешне это именно так и выглядит. А граница между формой и содержанием на деле всегда очень зыбкая. Есть одна деталь. А дьявол в деталях как раз и скрывается, как утверждал господин Вольтер. Я так живу, это моё. И не вижу причин менять на что-то другое. А является это доказательством или просто высокомерием, какая мне, собственно, разница. Я тебе говорил, я – затворник, своего мнения никому не навязываю.

– Про высокомерие это честно сказано. За короткий период нашего знакомства я не раз почувствовал себя остолопом, – я отодвинул от себя тарелку с овсянкой. – Кашка замечательная, но жрать совершенно не могу.

– Нормально, – сказал Николай. – К завтрашнему утру будешь как огурчик. Могу только снова посоветовать выпить коньяка и сразу проблеваться. Выведет кислоту из организма.

– Нет уж, спасибо, – сказал я. – Обойдусь минералкой. Только я вот не понимаю, а что тебе даёт право быть высокомерным? Ты же ходил в советскую школу и большую часть жизни прожил при Советской власти, а в те времена лишнего не ляпнешь. Или ты гондурасил на Колыме за идеалы свободы и демократии?

– Упаси боже! – сказал Николай. – Цирк не понимаю и не люблю, и потому никогда не уподоблялся клоунам. Моё высокомерие взращено на ниве тихого научного института с гуманитарным уклоном, где я годами прозябал за чтением книг в абсолютном презрении к общественным процессам. Среди моих не слишком разговорчивых коллег я слыл особенным букой и занудой, едва ли не сексотом. Меня старались обходить стороной, так что я затворник довольно давно.

– А женщины? – спросил я. – Неужели никого не любил?

– Отчего же! – сказал Николай. – Любил. Я бы даже сказал: много и нелепо. Но мне чаще попадались Лукреции Борджиа, нежели Беатриче, если ты, конечно, понимаешь разницу.

– Разницу я не очень понимаю, – сказал я. – Короче, кидали тебя бабы, невзирая на все твои прочитанные книжки.

– Можно и так сказать, – сказал Николай. – А точнее вот так: мне с женщинами скучно. Даже в самых экстравагантных из них крепко сидит курочка, мечтающая о насесте и некотором количестве зёрнышек во дворе в придачу.

– Это плохо? – спросил я.

– Нет. Но для этого надо быть обывателем.

– То есть таким, как я? – сказал я.

– Да, таким как ты, – подтвердил Николай.

– А ты, видать, обывателей не любишь? – похмельный гнев начал закипать во мне.

– Я мирюсь с их существованием, – сказал Николай, пронзительно смотря мне в глаза. – Коли есть пастырь, должно быть и стадо.

– Да пошёл ты!… – зло сказал я. – Врезать бы тебе по печени. Только я в гостях хозяина не бью, тем более пенсионного возраста. Мне ехать пора, где тут такси вызвать?

– Я вызову, – сказал Николай и вышел из кухни.

Я сидел, уставившись в окно, и пытался разобраться в нахлынувшем на меня бешенстве. Похмелье, конечно, сыграло свою роль, но гораздо неприятнее было осознавать, что слова Николая задели некую струну в моей душе, которая болезненно заныла своим дурацким вопросом: «Каково же твое место в этой жизни?» Как это ни глупо, в моей памяти замелькали самые разные эпизоды, какие-то случайные встречи и даже обрывки разговоров с людьми, которых я совершенно не помнил, а может быть и не знал. В этом суетном мельтешении я настойчиво пытался увидеть собственную правоту.

– Через десять минут приедет, – Николай вернулся на кухню. – Кофе сварить?

– И всё-таки ради чего? – сказал я. – Жить затворником, презирать людей, искать книжный образ вместо человечьего? Ты надеешься, как очередной безумец, создать грандиозный план переустройства мира. Венец распятого Христа покоя не дает?

– Нет, – сказал Николай. – Хотя вот кто уж был высокомерен, так это он. Висел себе на кресте и думал: «Я вам не какой-нибудь Варрава. Захочу и воскресну».

– Мерзкая трактовка, – сказал я. – Я хоть и атеист, но вместе с инквизицией дровишек в твой костёр подбросил бы.

– Закончить жизнь в компании с Джордано Бруно – не самый плохой вариант, – сказал Николай. – Я хоть и воспитан на брехтовском театре, но приспособленчество Галилея меня никогда не вдохновляло.

– Ты не ответил. Ради чего?

– Я не знаю, – сказал Николай. – Я так живу. Как в математике, достаточное условие для существования гипотезы. Истина тем и хороша, что её никто не знает. Внушает оптимизм, что лучшее всегда впереди.

– Лучшее враг хорошего, – сказал я. – Это ведь кто-то из твоих говорил?

– Это Демокрит говорил, – сказал Николай. – Тот, который первым придумал атом. История лишь умалчивает о том, что сказал он это перед тем, как прыгнуть в пропасть. Водку на посошок будешь?

Вдруг по всему дому зазвучал приятный женский оперный голос. Я вздрогнул от неожиданности.

– Это домофон, – сказал Николай. – А точнее, телефон. Я телефон в домофон вмонтировал, эффект громкоговорящей связи. Подожди-ка. – Он вышел в коридор к входной двери.

– Такси вызывали… Через три минутки будет. Чёрная «тойота», номер… – заскрипел в динамике голос оператора.