После обеда сидели на солнышке и пили дивный коньяк «Алатау», привезённый Яном.

– Давно ты здесь? – спросил он у Якова.

– С декабря.

– Не надоела созерцательная жизнь?

– Мне нравится, – Яков беспомощно посмотрел на Жемку. – Я первый раз в горах.

Та показала ему язык.

– Да вы, батенька, дзен-буддист! – непонятно, то ли в шутку, то ли всерьёз, сказал Ян. – Еще немного послушником побудешь, а потом Суржен тебя мантрам обучит.

Дядя Жемки улыбнулся самыми краешками губ, что в его исполнении означало бурное веселье. «На работе плохо?» – спросил он.

– Нет, – сказал Ян. – На работе не плохо и не хорошо. На работе никак. Чего-то меня в последнее время хандра гныдит. Мне тридцать два года, я самый молодой профессор политэкономии в Средней Азии, а то и во всём Союзе, а что, не при Жемке будет сказано, … толку?! Читаю юным балбесам Карла Маркса, разбавляя анекдотами из Адама Смита. Ни денег, ни славы…

– Жениться тебе надо, – по-взрослому сказала Жемка.

– Кровь шляхтича не позволяет венчаться с простолюдинкой, – сказал Ян. – Кроме того, я бабник.

– Ой, я сейчас умру! – захохотала Жемка и, схватившись за живот, принялась кататься по ковру. – Бабник он. Дон Жуан из Поднебесья. Видала я твоих пассий. Чувырла на чувырле очкастой.

– Это сливки алма-атинской интеллигенции, – сказал Ян. – В отличие от тебя, горнолыжная циркачка, грамоте обучены и манерам.

– Зато я красивая! – Жемка наконец угомонилась и села по-турецки на ковре.

– Умолкни, газель! – сказал Ян. – Джигиты разговаривают. Подсказывает мне почему-то моя интуиция, что грядут большие перемены. Вот сейчас какой год на дворе?

– Восьмидесятый, – сказал Яков.

– А что было сто лет назад? – спросил Ян.

Яков и Жемка молчали.

– Дети мои, не напрягайте излишне младенческую память! – смилостивился Ян. – Сто лет назад, а точнее в 1881 году, последнего русского царя-преобразователя, императора Александра II благополучно разбомбили народовольцы, что привело к резкому ужесточению реакции, окончательному разрыву общества и государства, возникновению рабочего движения, и, как следствие, трём революциям, гражданской войне и победе социализма на одной шестой части земного шара.

– Лихо, – сказала Жемка. – А разве Брежнев умер?

– Дорогая моя будущая Алиса Коонен, – сказал Ян. – Даже сидя на вершине гор, нельзя быть такой политически неосведомлённой. Лукич жив, нельзя сказать, что здоров, потихоньку дряхлеет в своём старческом маразме. Так что явно не он автор этой грандиозной идеи.

– Какой идеи? – спросил Яков.

– Ввести войска в Афганистан, – Сказал Ян.

Яков вспомнил, что в поезде по дороге в Алма-Ату пассажиры живо обсуждали эту новость. Но его как-то не взволновало. «Я уже отслужил», – всё, что, собственно, он тогда подумал.

– Всего делов! – сказал Яков. – Надерут шишку басмачам и вернутся.

– Не всё так просто, – сказал Ян. – Во-первых, как вы выразились, потомок Моисеева племени, забредший в туркестанские горы, не надерут. В Афганистане терпели поражение все завоеватели: от Александра Македонского до англичан в девятнадцатом столетии. Наша доблестная вонючая и непобедимая вряд ли станет исключением. Там нет ни государства, ни общества, одни кочевые племена, воровать да грабить любимое занятие, поэтому и детей сызмальства учат из допотопных кремниевых ружей в глаз сайгака с пятисот метров попадать. Одним словом, прирожденные воины.

– У нас тоже есть, – сказал Яков. – Вот у нас в стройбате капитан Никонов был…

– Один воин, даже самый лучший, не решает исход войны. Таковы азы современной военной науки, которой обучались все наши генералы. Раньше было проще: вышли два рыцаря, подубасили друг дружку мечами, кто на лопатки упал, тот и дурак. В общем, всё вполне гуманно.

Ян расхаживал вдоль ковра.

– Современная война требует установления идеологических порядков. Вот и предложим товарищам кочевникам строить фабрики, шахты, хлопок выращивать или картошку мотыгой ковырять.

– Зачем им мотыгой ковырять? – сказала Жемка. – Они же вольные птицы!

– Вольному воля, а спасённым рай! – сказал Ян. – Если исходить из того, что коммунизм это закамуфлированная мечта человечества о рае, то социализм его предтеча. Но, сдаётся мне, что спасённых окажется совсем мало и будут они, как обычно, ублюдки, а вольные запрут наших солдатушек в немногочисленных городах и будут отрезать им бошки, когда те выйдут до витру.

– Дикость какая! – сказала Жемка. – Просто мракобесие какое-то…