Шрифт:
Почему?
Этот вопрос не давал ей покоя весь этот год.
Почему она стала старостой старост? Почему она влюбилась в Малфоя? Почему она так быстро забыла о друзьях? Почему ее отец? Почему у нее эти ссоры? Почему ее должны убить? Почему ее хотят изнасиловать? Почему ее “парень” попадает в больницу? Почему из ее “круга общения” есть человек, который болен?
Почему вообще эта жизнь досталась ей?
И почему эти слезы вновь разрезают ее лицо? И рыдания вырываются из глотки, заполняя всю гостиную жалостью.
Она осела, упала. Ударилась головой об кафель и тихо взывала.
Глотала соленую жидкость.
И, черт, ей было так плохо, что ни одна живая душа не смогла бы помочь.
А он стоял вдали, смотря на то, как ее тело извивается на полу. Как мокрая куртка почти душит худую шею. Стоял и молча хлопал светлыми ресницами, закуривая очередную сигарету.
Больно? Ему тоже было больно. И он мог представить себя на ее месте. Но продолжал выдыхать убийственный дым.
Убийственный? Сигарета была малой частью того, что действительно смогло бы убить его или ее, например. Потому что были вещи, были люди, гораздо опаснее, чем маленькая белая палочка, которая догорала в его руках.
Он снова выбрасывает ее в камин и медленными шагами проходит в ванную, где, скрутившись, забившись в дальний угол, плакала она.
Успокой ее. Тебе же ничего не стоит сделать это.
И он подступает ближе, присаживаясь около нее, его девушки.
Это осознание пришло настолько мгновенно, как и то, что его руки обхватывают ее спину, прижимая ее к себе.
Девушка? Она была его девушкой?
Да.
И пусть это было тайной даже для них, это было правдой. Потому что иначе назвать нельзя было. Да и не нужно — хватало и того, что он убирал волосы с ее лица и вытирал пальцами большие слезы. И прощал ей поцелуй со Страцким, заглядывая в испуганные глаза.
— Ты боишься?
Спокойно, прорывая ее хриплые рыдания.
И она вновь чуть ли не задыхается, чувствуя, как новая волна слез течет вниз.
А вода громко ударяется по умывальнику, будто поддерживая ритм. И они отлетают вдаль, оседая на ее коже. Смешиваясь с горькими слезами.
— Боишься?
— Да.
И ее пальцы хватаются за его воротник, оттягивая на себя. И он сильнее сжимает ее тельце, приподнимая с пола. Перекладывая на свои колени.
— Драко… Я так боюсь.
— Чего?
Он продолжает водить подушечкой по ее щекам, стирая мокрые следы. Чтобы от них не осталось ничего.
— Не знаю. Но этот страх, — она дрогнула. И до боли сжала его шею ладонью. — Он не дает мне покоя. Я только сейчас поняла, как напугана.
И он осознает, насколько она не понимает своего положения. Ведь она наверняка уже забыла о том, что поручение в силе. Что Волан-де-Морт не дает заданий в пустую. И даже не знает, что на это Рождество его палочка будет дрожать около ее виска.
Поэтому сейчас, давая ложную надежду, шепчет:
— Я здесь. Я рядом. Не бойся, Грейнджер.
— Ты не оставишь меня?
Пауза.
И новая порция лжи, как по маслу ложится на тарелку, с аппетитом проглатывая:
— Нет.
Потихоньку успокаивается, закрыв глаза. Уже легче, уже спокойнее. С ним, в его объятиях. Слушая привычные капли из раковины. Чувствуя засохшие слезы на щеках.
— Я сниму.
И его тяжелая рука мягко касается пуговиц ее пальто. Расстегивает их, не отводя взгляда от ее глаз и подрагивающих ресниц.
Красива. В любом случае, она была невероятна красива, кто бы что ни говорил.
Да ему было наплевать. Потому что она тут, с ним. Не с каким-нибудь Страцким или Уизли, а с ним, полностью утопая в его руках.
Насколько же она доверяла ему. Даже сейчас, когда он бережно снимал пальто с маленьких плеч и откладывал в сторону. Принимался за рубашку, которая оттопыривалась в районе груди. Она молча лежала, упираясь затылком в его руку.
Глаза опускаются к лифчику, который стал выглядывать из-под школьной формы. И он в миг убирает лишнее, замирая на белых узорах.