Шрифт:
Быть в их Башне, сидеть в их гостиной, спать в его комнате.
Все это мраком висело над ней, каждый раз сгущаясь. И, казалось, что выбраться оттуда нельзя.
Никак. Никогда.
— Ты принесла мне книгу?
— Да, конечно, — она несколько раз моргнула глазами, смахивая появившиеся слезы от воспоминаний, и достала из сумки красивую книгу в золотой обертке.
— Тогда я готов слушать, — рука слетела с ее, и парень опустился вниз, принимая лежачие положение. Он закрыл глаза, под которыми образовались черные синяки, и вздохнул.
Она читала ему уже четвертый месяц подряд. Это могло быть что угодно: начиная от истории, закачивая красивыми стихами, которые терзают душу.
Она читала ему каждую субботу, потому что он нуждался в этом. Ленни до невозможности любил поэзию, но его болезнь стала слишком быстро побеждать организм, и…
…и он был даже не в состоянии раскрыть книгу и прочитать то, что в ней написано. Потому что приступы случались слишком часто, и ему приходилось по несколько часов приходить после них в себя.
Она даже несколько раз видела, как это происходит.
Вначале он судорожно вдыхал воздух, хватаясь за край кровати дрожащими руками. Затем его глаза наливались кровью, и ярость была видна в них. А потом случалось что-то непонятное: он рушил мебель, бил ногами по тумбочкам, стучал кулаками по кровати, пытался выбить окно. Кричал, психовал. Садился в угол комнаты и рыдал, а затем начинал истерически смеяться. Он рвал на себе одежду и пытался убить сам себя, душа, ударяясь головой об стену или же стараясь больнее вбить что-то острое в висок.
Когда лекари прибегали, чтобы привязать его, он приходил в еще большее бешенство. И мог пройти не один час, чтобы он успокоился, закрыл глаза и заснул на некоторое время. А когда просыпался, становилось еще хуже.
Ленни называл это “что-то, что сидит внутри меня. Что-то, что в сто раз сильнее меня и всех вас”. Эта и была страшная болезнь, которая съедала его. До такой степени, что прошлого человека и не осталось.
Но он старался. Так старался вернуться к прежнему себя, что лекари не понимали, как болезнь не убила его до сих пор. Потому что это было невозможно — то, насколько сильно Ленни хотел жить. То, насколько мужественно он боролся за то, чтобы стать тем, кем он является на самом деле.
И в такие минуты Гермиона понимала, что он самый сильный человек, которого она когда-либо встречала. И становилось до тошноты стыдно за свое поведение, когда уехал Драко.
Она не могла отойти несколько месяцев, не понимая, как можно существовать без него. Того, кто ей был нужен. Того, кто писал ей раз в тридцать дней, потому что так было нужно. Того, кто ни разу так и не сказал ей “Я тебя люблю”.
А она так любила. Безумно, полностью утопая в этом чувстве. И, казалось, с каждой минутой ее любовь нарастала и нарастала. Хотя, уже не было куда.
Мира без него не было. Было что-то призрачное, что-то еле доступное для нее. Что-то слишком тяжелое без его присутствия рядом.
И это терзало ее каждую секунду, хотя она прожила без него два года.
И все равно:
Ложась в постель, в ее мыслях был он. Просыпаясь рано утром, под рассвет солнца, был он. Идя на работу в Министерстве, был он. Сидя за многочисленными бумаги за офисном столом, был он. Прогуливаясь в красивом парке, был он.
Везде был он.
Хотя его, на самом деле, и не было. Был лишь недосягаемый образ, который ни на мгновение не покидал ее.
— Ну? — Ленни с нетерпением посмотрел на нее.
— А… да… — она взяла книгу в руки, открывая на первой страницы. — Есть такой писатель в обычном мире, Иосиф Бродский. Я прочту тебе его стихотворение, — горькая улыбка коснулась ее лица, когда парень с интересом приготовился слушать, — называется “Одиночество”.
Она прокашлялась и приготовилась к чтению.
— Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое…
…— Если у тебя нет времени на меня, то я больше не стану забирать его.
— Для тебя оно всегда есть у меня.
— Когда ступеньки этой лестницы
уходят из под ног,
как палуба…
…— Не прикасайся ко мне.
— Иди сюда.
— Когда плюёт на человечество
твоё ночное одиночество…
…— Герм…
— Гермиона.
— Не трогай меня.
— Извини.
— Ты можешь размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности…
…— Мне так страшно.
— Знаю.
— Идей, гипотез, восприятия
произведения искусства…