«А что бы сказал и сделал пастор, если б мальчик не был племянником миллионера, а таким вот, как я?» — подумалось мне, и у меня шевельнулось подозрение, что не сидеть бы тогда мальчишке за столом у пастора.

Нет, эта книга не могла мне служить дорожным справочником, а главное, она была очень тяжела по весу, бумага плотная, переплет толстый. Я подумал-подумал — и положил книгу на пенек.

И вот аккуратный маленький миллионер остался лежать на березовом пне, а я пошел дальше, вверх по реке.

Над рекой встал белый туман, а лес по берегу потемнел, вырос; сосна на дальнем мысу вытянулась до звезды.

Скоро потемнело совсем, стало холодно.

Полоса прибрежного песка белела в темноте. В ушах у меня шумело, голова кружилась, будто я долго катался на карусели, а во рту был вязкий металлический привкус.

Теперь меня вела вперед только надежда.

Великая вещь — надежда. Она невесома, легка, но всегда жива в человеке, и ее не погасить, не убить. Попробуйте кованым сапогом наступить на солнечный зайчик, — солнечный зайчик затанцует на сапоге, издеваясь над вами, попробуйте завалить, задавить его могильной плитой, — он прыгнет поверх могильной плиты, запляшет на ней, все такой же светлый.

Но в те часы, на берегу ночной реки, надежда у меня была скромная, небольшая, по моему возрасту и росту: только бы отдохнуть да поесть. Пока что и она не сбывалась.

И вдруг вдали мелькнул красноватый свет.

«Наверно, это только кажется», — подумал я, но все же ускорил шаг. Опять вспыхнул вдали свет, будто подманивая меня; теперь он был яснее. Но огонь ночью виден издалека, и долго мне пришлось еще идти, прежде чем я к нему приблизился.

Шагах в пятидесяти от костра я остановился, встал за дерево, чтобы приглядеться и прислушаться, что там за люди.

Костер был разложен на прибрежной зеленой лужайке, над ним висел большой котел, вокруг полулежало четыре человека, а пятый хлопотал над котлом, мешал в нем большой ложкой. Сквозь алый пар видно было его озабоченное, улыбающееся лицо.

Ко мне долетели слова этих людей. Речь шла о каком-то Дорине, который «плохо вел пикетаж». Что такое «пикетаж», я не знал, я знал, что есть слово «абордаж» — пиратское слово.

— Рейки правильно вбить не умеет, бегает, суетится… Неужели лучше работника не могли прислать, — сердито говорил один из полулежащих у огня.

— Брось, Сергей Петрович, ты тоже молод был, — возражал другой.

— Хватит споров, скоро уха будет! — промолвил тот, что мешал в котле.

— Алексей Семенович, хорошая уха получается? — спросил кто-то.

— Еще того не хватало, чтобы она плохая была, сколько верст ради нее проехали!

Как только было произнесено слово «уха», у меня даже сердце захолонуло от голода, но я все стоял за деревом, никак не мог решиться выйти.

Меж тем котел сняли с огня, нарезали хлеба, достали ложки.

Тогда я вышел из-за дерева и пошел к людям. Заслышав мои шаги, они встрепенулись.

— Кто это там бродит? — спросил сердитый, который бранил неизвестного мне Дорина.

— Это я.

— Кто «я»?

Тут мне пришлось подойти к огню.

— Откуда ты, прелестное дитя? — удивленно спросил тот, что варил уху.

— Я в лесу заблудился…

Тогда все вразнобой стали расспрашивать меня, откуда я, и долго ли бродил по лесу, и сколько мне лет. А я стоял и не знал, что говорить. Про бабушку врать не хотелось, а ничего другого придумать я не мог — не подготовился.

— Э, да он есть, верно, хочет! — догадался один из них. — Хочешь есть, мальчик?

— Хочу, — ответил я.

— Будешь есть с нами, — сказал сердитый и сунул мне в руки свою ложку.

— А вы чем же есть будете, Сергей Петрович? — спросил его кто-то.

— Потом поем.

— Ну, ешь с нами, мальчик, ты здоров ведь? — сказал тот, что готовил уху.

Я замялся. Вдруг ответишь «здоров» — ухи не дадут, скажут: «Ты здоров, так сам рыбки налови». А ответишь — нездоров, так скажут: «Тебе уху вредно есть». Поэтому я ответил дипломатически:

— У меня корь была в детстве, а сейчас ничего.

— Ну, ешь, ешь!

Потом меня положили спать на брезент и накрыли чем-то. Сквозь сон я помню, кто-то подошел ко мне и еще набросил на меня какую-то одежду, чтобы было теплее.

Когда я проснулся, все были уже на ногах и собирались уходить. Звали и меня с собой, обещали устроить в детский дом, но я отказался. Я хотел в Москву.

Как выяснилось, эти люди были строители — железнодорожники, они строили или собирались строить железнодорожную ветку, которая должна была пройти верстах в десяти отсюда; сюда же они приехали в лодке на рыбалку. Я простился с ними, на дорогу они дали мне буханку хлеба и два больших куска сахара.