Сидоров освободил бражника от железных браслетов и спрятал их в карман. Тот мигом пришёл в себя, оживился и весело спросил:

– Я могу идти?

– Да, только скажите, что произошло в квартире ваших соседей? – потребовал от него Недобежкин, желая узнать, что он скажет без Ежонкова и его гипноза.

– Бе-е-е-е-е! – ответил мужичок, сотворив на пропитом лице выражение простого барана.

– Чёрт! – буркнул Недобежкин и только теперь услышал, как пищит его мобильник, возвещая о том, что хозяин пропустил звонок.

– Кого там принесло? – проворчал милицейский начальник, вытащил телефон из кармана и увидел, что пропустил звонок от Смирнянского.

Недобежкин очень редко перезванивал: он же начальник, как-никак. Но вот Смирнянскому надо перезвонить.

– Я у тебя под пожарным выходом уже полчаса чалюсь! – взревел телефон голосом Смирнянского, оглушив Недобежкина на одно ухо. – Давай, впускай!

– Ладно, подожди, сейчас спущусь, – буркнул Недобежкин, встав из-за стола. – Смирнянский, – сообщил он Серёгину, Сидорову и Ежонкову, подумав, что его ушлый бывший коллега мог что-либо накопать.

Недобежкин отпер дверь запасного выхода и впустил Смирнянского под сень райотдела.

– Ну, зачем пришёл? – осведомился он, как только Смирнянский переступил порог.

Смирнянский повёл себя более, чем странно. Он заклинился на месте, вперился в Недобежкина недоуменными, даже животными глазами, разинул рот и испустил крик:

– Ме-е-е-е-е!

====== Глава 103. Продолжение очевидного-невероятного. ======

Смирнянский сидел на нулевом этаже, в коридоре пожарного выхода, на списанном столе, который собирались выбросить, и блеял вместо того, чтобы говорить. На него напала такая сильная «порча», что бедняга не мог ответить даже на примитивный вопрос «Как тебя зовут?». Недобежкин выпихнул вперёд Ежонкова и приказал ему, словно Кутузов – рядовому:

– Работай!

– Бесполезно! – обречённо развёл руками гипнотизёр Ежонков, осмотрев подпорченного товарища. – «Звериная порча» не лечится. Ты же, Васёк, сам прекрасно знаешь!

– Ме-е-е-е-е! – ревел Смирнянский, тупо выкатив из орбит опустевшие глазки.

Сверху ему вторили разъярённые вопли: прямо над головой Смирнянского находилась камера, где сидел Грибок-Кораблинский. Временами Кораблинский приходил в себя – становился даже не Грибком, а именно – майором Эдуардом Кораблинским. Он узнавал Сидорова, пытался что-то рассказать о Рыжем. Но когда с его уст слетало злополучное слово «Скрипелка» – он делался сущим зверем. Кораблинский выгибал спину, оскаливал зубы, ощетинивался весь и начинал злобно реветь и бросаться на стены. Даже Ежонков не мог сообразить, каким образом действует на Кораблинского эта «Скрипелка» – слова такого даже нет в русском языке. А Кораблинский говорил «Скрипелка» спонтанно – даже мог просто сидеть и сказать: «Скрипелка». Вот и сейчас, наверное, сказал, раз ревёт носорогом…

Пётр Иванович был больше, чем уверен, что такое поведение – результат того, что Кораблинского избили неформалы в обезьяннике у Мирного. Отбили ему мозги, а сам Пётр Иванович должен каждый день разговаривать с его женой и врать ей, что Кораблинский пропал без вести из психбольницы, и вся милиция ищет-ищет его, но не найдёт.

Сидоров взирал на блеющего Смирнянского и пятился от него в угол. Какое же потрясение нужно было пережить, чтобы так свихнуться? А ведь Сидорова самого похищали – Тень вёз его в своей машине, его держали в подземелье базы «Наташенька»… Сидоров не помнит, чтобы его выводили куда-либо из камеры. И считает, что ему повезло, что не выводили: он ничего толком не увидел, не узнал, но и не получил эту страшную «порчу»…

Возясь со Смирнянским, ни Недобежкин, ни Серёгин, ни Сидоров даже и не подозревали, что вот сейчас, в это самое время, происходило вот, что.

Человек по имени Генрих Артерран зашёл в дом Смирнянского. Нет, он не сломал замок, не влез ни через окно, ни через подвал. Он знал другой способ проникать через закрытые двери, ведь он и был «монстром-тенью» – почти невидимым, не знающим преград. Попав в примитивное жилище бывшего агента СБУ Смирнянского, он даже не удосужился принять человеческий облик. Так и скользил он из одной полутёмной комнаты в другую страшным серым призраком и лазил по шкафам, тумбочкам, ящикам. Он открыл ноутбук Смирнянского и стёр оттуда все данные, которые считал опасными для себя.

Генрих Артерран оставался в доме не более минуты – он двигался раз в двадцать быстрее человека, да и соображал так же. За столь короткое время «верхнелягушинский чёрт» успел найти всё, что могло бы заинтересовать его, и собрался покинуть дом.

– А, шаришь, Гейнц? – внезапно раздался из кухни неприятный скрипучий голос.

Генрих Артерран замер на месте – практически прозрачный, невесомый, едва различимый на фоне мрачных стен и старой мебели. Из кухни, не спеша, по-хозяйски, выдвинулся… Гопников.

– Значит, жив? – осведомился Генрих Артерран, и его голос больше походил на шипение змеи, нежели на человеческую речь.

– Я бессмертный! – выплюнул Гопников, высокопарно подбоченившись. – Ты изолировал меня от проекта, но я всё равно нашёл способ испытать на себе одно из твоих зелий, Гейнц.

– Ты подкупил дурочку Эмму… – вздохнул Генрих Артерран, постепенно обретая плотность и превращаясь в простого человека.

– Да! – согласился Гопников. – Это – раз. И два – я остаюсь руководителем операции. А значит – ты должен выдать ГОГРу прототип и триста седьмой образец, Гейнц. ГОГР мне платит и даст убежище. А за это я от тебя мокрого места не оставлю. Ведь я знаю, что ты по-настоящему из себя представляешь.