Мы невольно задержались у того места, где была наша мастерская. Теперь там зияли воронки и валялись разбитые ящики из-под снарядов.

Кравчук нашел нас уже за деревней. С ним был сержант Афанасьев и еще незнакомый мне боец в изодранном белом маскхалате. Давно я не встречал известного всему полку весельчака и балагура Афанасьева. Он служил химинструктором в батадьоне, а теперь, оказывается, стал командиром стрелкового взвода.

— Повоевали»? — невесело спросил нас Кравчук.

— Немного, — ответил Петр.

— Хватит. Передайте пулемет Афанасьеву и пошли со мной… Где Чулков? Зовите его.

— Нет больше Чулкова, — доложил я.

Кравчук громко выругался, выражая столь обычным для него образом душевную боль.

Незнакомый боец опустился на колени, осмотрел пулемет со всех сторон, потрогал ленту.

— Работает, как часы, — заверил его Петр.

Боец ухватился за ручки, выпустил короткую очередь и остался доволен.

— Узнаю фирму Кравчука! — резюмировал Афанасьев.

— Прощайте, навещайте, не забывайте, — пропел он с привычной бесшабашностью.

Мы простились с ним и зашагали молча вслед за Кравчуком. У меня из головы не выходила землянка, в которой остался Чулков. Что с ним сделают гитлеровцы? Выволокут на снег и надругаются над мертвым или оставят непогребенным в той же землянке?..

Получив приказ на отход, мы с Петром не имели возможности унести тело Чулкова, потому что должны были тащить пулемет и боеприпасы. Я сделал последнее, что мог: забежал на несколько секунд в землянку, еще раз удостоверился, что Чулков мертв. Снял с него дрожащими руками изрядно потертую полевую сумку — на память; теперь сумка висела у меня на плече.

В сыром тумане апрельской ночи прямо над нами пролетали, шурша, немецкие снаряды и рвались где-то в стороне. Под утро Кравчук вывел нас на дорогу, вдоль которой вытянулись повозки и сани, нагруженные полковым имуществом. Командир транспортной роты обходил свое нестройное войско, торопил.

Справа и слева от дороги тянулось унылое болото, поросшее мелким кустарником. Под колесами повозок еще чувствовался мерзлый грунт, и потому, хоть колея была глубокой, они не застревали в этом гиблом месте. А сани лошади едва тащили. Они все больше отставали от повозок, но бросить сани на обочине никто не решался.

По пути мы узнали от Кравчука, что где-то в нашем же обозе едет Капа, попросившая в самые последние перед отступлением минуты посадить ее на какую-нибудь повозку. Она намереваласть устроиться медсестрой в санбат.

10

Весенняя распутица и бездорожье все больше осложняли действия наших войск. Все тру/шее было добираться до баз снабжения и даже до дивизионных складов. Возникли опасения, как бы тылы не оказались вовсе отрезанными от переднего края. А фронт не мог ждать, пока просохнут дороги, и саперы намостят гати через болота.

Наша полковая батарея все чаще молчит: не хватает снарядов.

Ранним апрельским утром прибежал из батареи посыльный, сказал, что немецкие автоматчики чуть не ворвались иа ее огневые позиции. Нужны снаряды, и как можно быстрее.

— Командир приказал везти сколько есть, — закончил запыхавшийся боец.

— Снаряды распределяет не командир батареи, а начальник артиллерии полка, — внушительно отозвался Кравчук.

— Так и начарт там же, на батарее, — ответил посыльный.

— Ну, раз так, отвези ящиков пять, — распорядился Кравчук, обращаясь ко мне.

— Их всего десять.

— Значит, половину. Действуй…

Батарея стояла примерно в полутора километрах от нас, но добраться до нее было нелегко. Не везде еще сошел снег. Кроме того, путь пересекал ручей, правда, неглубокий. Моста не было — надо переправляться вброд.

Я пошел к командиру ^танспортной роты за лошадью.

— Опять гебе подавай лошадь! А чего же автомашинами не пользуешься? — ядовито спросил капитан.

Он расправил свои пышные усы и начал мне выговаривать за то, что я однажды имел неосторожность высказать в его присутствии «крамольную» мысль о преимуществах автотехники перед живым тяглом.

— Лошадка всегда выручала! С Александра Македонского все'армии воевали на лошадях. Веками!.. Ты понял?

— Понял, товарищ капитан. Только мне сейчас не до дискуссий: надо снаряды на батарею везги.

— Потому и прощаю. Ладно. Васьков, — крикнул капитан, запрягай!

Пожилой боец Васьков молча взялся за вожжи. Лошадь пошла медленным, размеренным шагом.

Когда мы положили на повозку последний, пятый ящик, Васьков скептически покачал головой:

— Не довезем.

— Что? — грозно прикрикнул Кравчук.