— Ты кто?

— Партизанка.

— Зачем до нас пожаловала?

— Проводите меня к вашему командиру.

— Сам разберусь. Докладам.

— Вы не разберетесь.

Тесля почесал затылок.

— Ладно, идем!

Я спустился вниз и пошел им навстречу.

Девушка доложила, что она послана к нам из отряда Седых с важным сообщением. Названная ею фамилия командира партизан ни о чем мне не говорила. Важное сообщение едва ли касалось моей минометной роты. Я молча рассматривал девушку, обдумывая, к кому бы ее направить.

— Може, на КП полка проводить? — высказал свое соображение Тесля.

Ответить я не успел. Нарастающий пронзительный свист оборвался в оглушительном разрыве. Меня что-то с силой толкнуло, закружилась голова, и я повалился на землю.

Рядом курилась прозрачным дымком небольшая воронка. По другую ее сторону, в нескольких шагах от меня поднимался с земли Тесля. Вслед за ним встала девушка. Я тоже попытался подняться, но не смог. Со мною творилось что-то непонятное. Все, что я видел перед собою, то поднималось вверх, то опускалось вниз, словно меня раскачивали на качелях.

— Откуда тебя нелегкая принесла? — укорял Тесля партизанку.

Она уверенными движениями растегнвала ворот моей гимнастерки. Совсем недалеко опять ухнул снаряд. Тесля заторопил девушку:

— Шо ты копаешься? Это потом, потом… Ну-ка, помоги мне…

Они вдвоем поволокли меня к подвалу. Там уложили на какой-то настил из досок. Засуетилась пожилая женщина, стала подкладывать под голову подушки. Тесля вынул из моей кобуры пистолет, покрутил его в руке, раздумывая, что с ним делать, и сунул под подушку.

А мне становилось все хуже. Я уже плохо различал лица, качались кирпичные свода подвала, мигал огонек коптилки, подкатывала тошнота. Хорошо еще кто-то бережно вытирал платком вспотевшее лицо, клал на лоб мокрое полотенце… Потом вынесли из подвала и повезли куда-то на

тряской повозке. Ехали долго. По дороге я то приходпл в себя, то снова герял сознание.

В госпитале, однако, быстро пошел на поправку. Вынужденное безделье тяготило. Пробовал настаивать на выписке, но врачи не торопились. Наконец настал долгожданный день: я распрощался со строгими госпитальными врачами и добрыми сестрами, поставившими меня на ноги, искренне поблагодарил их, вскинул на спину вещмешок и отправился в родной полк. На пути лежал городок, в котором меня контузило. Что-то безотчетное потянуло туда. Нестерпимо захотелось еще раз взглянуть на тот дом, где был мой НП.

Километров пятнадцать шагал проселком. Навстречу никого. Попутчик попался только один — пожилой мужчина, спешивший в тот же городок проведать после долгой оккупации своих родственников.

Изрядно поблуждав среди развалин и пустырей, заросших бурьяном, я выбрался в конце концов к перекрестку, вблизи которого, по моим расчетам, должен был находиться интересовавший меня дом. От водоразборной колонки отошла девушка с ведром. Я быстрым шагом догнал ее, желая уточнить, в какой из переулков мне следует свернуть — направо или налево.

— Ой! — вскрикнула она от неожиданности. — Вы уже из госпиталя?

— Да — а, — протянул я с нескрываемым удивлением. — А откуда вы знаете, что я был в госпитале?

Девушка рассмеялась:

— Вот те раз! Неужто не помните, кто менял вам компрессы в подвале?

Распахнув знакомую калитку, я на минуту остановился, окинул беглым взглядом двор. Все здесь было на прежних местах вплоть до приставной лестницы у лаза на чердак. И все-таки что-то существенно изменилось. Что?

Фронт продвинулся отсюда далеко на запад — вот что! Необыкновенная тишина воцарилась в этом дворе, как и во всем городе.

— Заходите же в дом, — сказала девушка. — Теперь мы не в подвале, а в доме живем… Мама! Мама! Посмотри, кто к нам пришел!

На зов явилась та пожилая женщина, что подкладывала мне подушки под голову. Спросила заботливо:

— Поправились? Или не совсем?

— В ушах еще гул, — признался я. — Но голова ясная.

— Проходите, раздевайтесь. Мы с Валей часто вспоминали вас.

Оставив меня в комнате одного, она вышла на кухню к Вале, которая усердно накачивала там примус.

— Ступай… Я сама, — донеслось до меня.

Валя вернулась в комнату принаряженной.

— Не замерзли? — спросила.

— Фронтовикам не положено мерзнуть даже зимой!

— Смотрите… У нас прохладно. — Она потрогала руками печку и невесело продолжила: — Дров нет, электростанция разрушена, за керосином стоим уже целую неделю, соль на вес золота… Тихий ужас!.. — И, словно устыдившись этих своих жалоб на житейские трудности, смолкла. Даже покраснела.

В комнату ворвался Коля. Именно ворвался, а не вошел. Он обрадовался моему неожиданному возвращению так же искренне, как его сестра и мать. Чай мы пили вчетвером.