Совершив над собой форменное издевательство, я мучительно приоткрываю глаза и натыкаюсь прямиком на взгляд Олиного мужа. Взгляд - о нет, не убийственный и вряд ли способный покончить со мной, столкнув с подоконника, к примеру. У него - я имею в виду мужа - в распоряжении гораздо более верные способы расправы, чем, признаемся, весьма травматичный, но вряд ли смертельный для меня вариант падения со стулом со второго этажа. Его браткам ничего не стоит порвать меня в клочья - для них это такая же часть работы, как для меня - оформление гарантийного талона. Только вот взгляд Олиного мужа наталкивает на мысль, которая еще несколько мгновений назад сошла бы за слабость обреченного: может, все обойдется?

Что ж, для столь нелепого оптимизма у меня, признаюсь, есть хоть и одна, но серьезная причина: Олин супруг не выглядит взбешенным ревнивцем. По правде говоря, он выглядит не лучше нас с Олей, и, не будь на подоконнике серьезного препятствия - меня верхом на стуле, богатенький рогоносец, кажется, сам с удовольствием сиганул бы в окно.

– Вон!
– командует вроде как он, и все без исключения присутствующие смотрят на него с удивлением.

Мы молчим: Оля по техническим причинам, я - в надежде, что обращается он не ко мне, ведь другого выхода из комнаты, кроме окна у меня нет. Видимо, понимая это, инициативу принимает на себя один из бугаев, которых мне наконец-то удается рассмотреть, чтобы убедиться в очевидном: трех приближенных Оли, впервые притащивших меня сюда, среди этих семерых нет.

И нет, вероятно, вообще.

– Что, шеф?
– спрашивает, видимо, главный громила.

– Вон, я сказал!
– срывается муж.
– Все вон пошли! Оставьте нас втроем!

Пока здоровенные парни, плавно и бесшумно, как балетные лебеди за кулисы, поочередно выплывают из комнаты, до меня доходит, что стул со мной, совершенно голым, все еще возвышается на подоконнике у распахнутого окна - спасибо хоть спиной к посадили - и что зад мой не только закоченел на январском морозе, но и отлично виден с улицы.

– Вот как получилось, - вздыхает муж, когда мы остаемся, что называется, а труа и выглядим как застывшие в ожидании очередного дубля персонажи жесткого порно.

– Телек, кстати, говно, - кивает он мне, - лучше бы Сони взял.

Я чувствую, что перестаю чувствовать спину, не говоря уже о том, что ниже. Еще немного, и меня не придется сбрасывать, я и так сдохну - пусть не в результате переохлаждения, так уж точно от двустороннего воспаления легких. А еще меня осеняет мысль, что Оле ненамного лучше - она, хотя и располагается метрах в четырех от окна, одета лишь в байковый халат на голое тело, а при нынешней температуре в комнате не спасет, пугаюсь я, и халат.

– Вот что, - похоже, переходит к главному муж, - я тут подумал, как с вами поступить. Вернее, с нами со всеми. И вот что решил.

Муж вздыхает, отходит от стены, о которую все это время опирался и открывает дверь. Я инстинктивно съеживаюсь - хотя, казалось, куда еще - ожидая возвращения его, мужа, личных гестаповцев. К моему удивлению, никто не входит, а муж, похоже никого и не собирается звать. Он лишь оборачивается к нам и, перед тем, как выйти и захлопнуть за собой дверь, с трудом, словно между его челюстями - пружина из толстой проволоки, мямлит:

– Будьте счастливы!

Я же, вцепившись в край подоконника потерявшими чувствительность пальцами ног, срываюсь, но не в окно, а совсем в противоположном направлении и, грохнувшись головой о пол, вырубаюсь.

***

– Мне нравится, когда ты так делаешь, - рисует она в воздухе что-то вроде восьмерки и падает щекой на мою грудь, - милый, любимый мой...

Вместе мы уже полгода. Хотя, почему "уже" - с ней время и вправду летит незаметно и никакая эта не метафора, я сам проверял.

– Ну, вставай, лентяище, - превращается она из ласковой кошечки в напористую рысь и зубами стягивает с меня одеяло, - десять часов уже.

Спустя час мы сидим в Макдональдсе, жуем остывшие - пластмасса пластмассой!
– гамбургеры.

Да-да, теперь, на новой работе, я могу себе позволить водить девушку в Макдональдс. Раз в неделю, по крайней мере. Сегодня именно такой раз - четверг, не моя смена, поэтому в Макдональдсе совсем не так как в выходные, когда не протолкнуться, и мы можем позволить себе поздний - на часах почти одиннадцать - американский завтрак.

По правде говоря, я не уверен, что американцы завтракают гамбургерами, пусть и с пылу, с жару. Наши же остыли потому, что мы словно сговорились - хотя, ей-богу, ни слова не проронили - сыграть в игру: кто первым не устоит перед нахальством голода. Просто сидим и глазеем, как два придурковатых актера из мыльной оперы, друг на друга и время от времени прыскаем со смеху.

Что и говорить, любовное похмелье забавнее алкогольного, да и, чего скрывать приятнее.

Через двадцать минут нас нетрудно заметить - потому как, повторяю, утро буднее, и каждый прохожий на вес золота - гуляющими вдоль центральной площади Кишинева.