Чай нашелся в вещах – серовато-черный брикет, осыпающийся бурой пылью. Тоже подарок с богатого сестриного плеча. Марина не могла исключать, что Вероника вырыла брикет в одном из курганов – выглядел он вполне антично или даже по-скифски. Впрочем, тот, кому чай предназначался, смотрелся примерно так же.

Он, оставшись без прикрытия, смутился лишь на миг, а потом закинул руки за голову, скрестил ноги и принялся оглаживать Марину взглядом, от которого простынь нагревалась сразу вся. Марина держалась почти полминуты, потом все-таки посмотрела на Виталика и покраснела. Она не очень хорошо представляла себе, что такое порнография, но, наверное, сейчас скромная девичья кровать стала фоном для полновесного образца. Совсем молоденького без усов, гладенького, мускулистого, загорелого и возмутительно бело-рыжего посредине. Моего, хищно подумала Марина, почему-то представила Веронику, которая такому богатству позавидовала бы горячо и страстно, представила чуть дальше – и задохнулась от возмущения.

– Вот ты наглец все-таки, – гневно сказала она и бросила в Виталика халатом.

Тот медленно сполз на пол, огладив то, за что зацепился было. Наглец даже не шевельнулся. Лежал и смотрел. Без усов и белесых кудрей он был все-таки не накачанный грек с амфоры, а американский артист из старого «Спутника кинозрителя». Или, наоборот, герой плаката, ударник пятилетки или отважный защитник Отечества, нарисованный к очередному празднику в три краски: голубые глаза, желтая прическа, желто-коричневое лицо, юное, но с обозначившимися мужественными складками. Брови чуть темнее челки, а ресницы почти черные и длинные, как у девушки.

Не с плаката, в общем, а с картинки из девичьего блокнотика. Принц, одно слово. Принц Страны хулиганов. Умеющий ловко хватать, нежно давить, растопыривать и тащить по потоку совершенно неприличного и совершенно необходимого наслаждения. И не обращающий внимания на то, что нос Марины длинноват, а бедра полноваты.

Марина забурчала, подобрала халатик и подошла к Виталику, чтобы укрыть его как следует. Тут он Марину и поймал: ловко подхватил под коленку и повалил на себя, на тонкую загорелую кожу, плотные мышцы, твердые кости, упругие ребра, черные ресницы, в сладкий запах пота и всякого другого.

Чайник, конечно, весь выкипел. Пришлось влезать в халатик и бежать на кухню за водой. На это Марина решилась не сразу – подозревала, что выглядит как достойная пара той порнографии, что невозмутимо разглядывала ее с кровати. В голове шумело, лицо горело, искусанные губы ныли, а руки-ноги тряслись. Советский педагог, картина маслом. Марина старалась не кричать, Виталик тоже, но кровать гремела и лязгала, наверное, на весь этаж. Ничего, сойдет за отделочные работы.

– Я нормально выгляжу? – озабоченно спросила Марина.

Виталик приподнялся на локтях, нахмурился, переложил голову с плеча на плечо и сообщил:

– Обалденно.

– Да ну тебя. – сказала Марина, поеживаясь. – Зеркало завтра куплю, без него совсем…

– Во, точно! – оживился Виталик. – Здоровое такое, и на потолок присобачить.

– Как на потолок-то, упадет ведь, да и зачем? – не поняла Марина, сообразила и протянула: – Вот ты дура-ак.

– Что дурак-то, я в кино видел. Там, короче…

– Тьфу на тебя, – пресекла эти глупости Марина, выпинывая из-под кровати тапки, заслуженные, пережившие две общаги и три смены в лагере.

Она выскользнула в коридор и только тут сообразила, что все это время дверь была незапертой. Ой кошмар, подумала она. А с другой стороны, чего кошмар – я дома, вообще-то, взрослый самостоятельный человек, что хочу, то и делаю. Пусть сами запираются.

Решительную демонстрацию уверенности Марина предпочла отложить до следующего раза: осмотрелась, шмыгнула на кухню, быстро наполнила чайник теплой и белой то ли от напора, то ли от хлорки водой и вернулась в комнату никем не замеченной. Соседи то ли так до сих пор и не въехали, то ли сидели тише мыши, напуганные скрипом и вздохами. Марина и не слышала, чтобы по коридору кто-нибудь ходил, – правда, последнюю пару часов было не до прислушиваний, но в общагах, в которых ей пришлось жить, посторонняя жизнь лезла в уши, глаза и поры, чем бы ты ни занималась. А здесь только Челентано нашептывал откуда-то с лестницы про то, что Сюзанна мон амур.

Зато в ее новой комнате жизнь сразу лезла в нос – ее, Марины, жизнь, – и такой сладенькой стороной, что не ошибешься. Марина, покраснев, поспешно открыла окно и лишь потом бухнула чайник на тумбу, воткнула провод в разъем и отметила:

– Вечером постираться надо.

В окно вползала пыльная жара, чуть взболтанная ширканьем нечастых машин по асфальту.

– Машин немного, людей немного – для кого только такой городище настроили? – пробормотала Марина и рассказала Виталику про пустые дворы вокруг.

– Да ты что, – ответил он снисходительно. – Это новостройки, незаселенные еще, вот и нет никого.

– Какие новостройки, там занавески в окнах, горшки.

– Ну, значит, на работе все. В окошко вон глянь, там обжитой дом, как бы по-другому все.

Вдоль дороги шел пустырь, а левее белая девятиэтажка и уголок двора. Даже уголок был вполне муравейного типа: дети разных возрастов деловито ползали по тем самым железным скелетам, перепинывались мячом или просто гонялись друг за другом. Не самый плохой вид из окна, подумала Марина и улыбнулась.