Подобные разговоры за столиками в шумном, прокуренном буфете ЦДЖ, где не было ни вентиляции, ни кондишина, велись не так уж часто, писатели украшали своим присутствием этот маленький мирок лжи, мирок фальшивых улыбок, мирок многозначительных подмигиваний, перешептываний склонившихся друг к другу голов. Писатели всегда разговаривали, в отличие от журналистов, громко и открыто, их можно было сразу отличить по повадкам, по манере держаться свободно, по широким жестам, привычке громко смеяться, не тая своих чувств. Лица писателей, особенно в минуты спора, в минуты редких возлияний по причине нищеты, всегда были оживлены страстью, а речь перемежалась шутками. Иван Бульба в душе презирал оккупировавших верхний и нижний буфеты ЦДЖ журналистов радиостанции «Эхо Москвы». Главного редактора Венедиктова он называл Баал Зебубом, а проще говоря, Вельзевулом, истинным воплощением зла. И даже в обличье Венедиктова, как утверждал Иван Бульба, было нечто от Баал Зебуба. Но мудрый, ироничный, всепрощающий Венедиктов только улыбался. Он не лез в споры, он разговаривал всегда тихо, очень быстро выплескивая с едва уловимым пришепетыванием слова на голову, на плечи собеседника, опутывая его словесной паутиной, ласковой липучестью слов и как бы создавая из вас кокон, в который ссыпал каскадами личинки слов из своего мясисто красного рта в обрамлении пейсов. Мне нравилось за ним наблюдать, для меня не столь любопытен был информационный потенциал этих личинок-слов, сколь забавна была его манера улыбчивого охмурежа оппонента, он напоминал мне чем-то бисексуала, охмуряющего трансвестита. И как непохож был на мудрого «пейсатого» Венедиктова первое перо радиостанции «Эхо Москвы», задира и грубиян, заядлый спорщик, непрерывно мечущий себе в рот какие-то таблетки — то ли валидола, то ли нитроглицерина, то ли стугерона, — Андрей Черкизов, которого Иван Бульба мог запросто «притушить» навсегда одним колебанием своего кулака, походившего на маятник Кремлевских курантов. Черкизов мог спорить часами, доказывая, что на всей Среднерусской возвышенности нет лучшей журналистки, чем Женя Альбац. Бульба не возражал, ему плевать было на всю эту журналистскую прожженную шушеру, которую вынесло бы на поверхность мутной волной при любом режиме: при фашизме, при коммунизме, при капитализме, при вандализме.

— Они всегда будут нужны политикам, — говаривал Иван Бульба. — Они — профессионалы охмурежа. А мы, писатели, политикам не нужны. Мы можем лишь увести в стан «погибающих за великое дело любви»…

Чем позднее, тем в баре больше народу, сигаретный дым стоит под потолком коромыслом, хмель незаметно развязывал языки, и люди делались понемногу самими собой маски на лицах начинали подтаивать и сползать на чуть засаленные, траурные от арбатской пыли воротнички джентльменов пера, джентльменов удачи. И Анатолий Макаров, знаменитый фехтовальщик фразами, король панегириков, резонер, говорил: «Власть — она и есть власть, она всегда от Бога, какой бы она ни была. И я всегда лягу под любую власть, я заставлю себя полюбить Пиночета, Саддама Хусейна, Ясира Арафата, или Путина, или Распутина, потому что бороться с ветром — это все равно что ссать против него, а мне дороже мои штаны, чем эта власть. Я актер, и мне вей равно, в каком театре играть, какие там ставятся пьесы, мне нужно играть, и все. Мне нужен объект для диалога, потому что от монологов в своей однокомнатной квартире на Ленинском проспекте я устал… И мне нужен гонорар, приличный гонорар, чтобы я мог, не задумываясь, посидеть в баре, пообедать в ресторане, не пересчитывая в уме копейки, перед тем как купить пирожок с повидлом. Меня устраивает любая милиция. Самая продажная милиция — тоже по-своему хороша, потому что у нее есть изъяны, много изъянов, а значит, ее есть за что ухватить, ухватить за яйца, есть повод отбиться и отстоять свои права. А с честной милицией пойди поборись…»

И все это бурлящее, пьющее, закусывающее, говорящее, чавкающее, лгущее месиво, переливающаяся многоцветьем хамелеона фаланга, лучшие перья России, самые острые языки тем не менее претендовали на какую-то свою особенность, на оригинальность, на высший пилотаж пера, на высокий божественный полет мысли в некоем надвременье, они сами были себе судьями, они презирали читателя. Общественное мнение? Да это самая развратная из всех проституток. Все истинно — и вместе с тем все ложно. Абсолютной истины нет. Все в этом мире относительно, все имеет свою цену. А то, что имеет цену, всегда можно купить и продать. И то, что не продается, — просто дерьмо. В этом мире ценится только профессионализм. Чрезмерная свобода ведет нации к разврату, к фальши, к разложению, ибо нация — это кучка пассионариев, это поводыри стада, имя которому — народ. И они, пассионарии, никогда в России не смогут между собой договориться. Поэтому рано или поздно придет диктатор. А диктатор — это всегда ложь. Круг замкнулся. И снова подкатывают времена возводить бастионы и бороться за свободу слова, а следовательно, важен сам процесс, сама борьба, само кало-семя-слово-извержение… И важно лишь одно — ни один член не должен дрябнуть! Когда вы наворовали полмиллиона долларов, вы тотчас забываете о народе… Вот истинный постановщик всенародных спектаклей, вот классический вешатель лапши — это Владимир Познер. Главный девиз — говори обо всем, но не смей говорить о главном… И побольше пафоса, побольше блеска в глазах перед камерами. Неплохо перед съемками немного анальгину принять на грудь с рюмашкой коньячка…

Когда Рок уходил из бара и шел к себе в подвал, эти обрывки чужих фраз еще мельтешили и кувыркались у него в голове. Он подзаряжался здесь какой-то дьявольской энергией и, несмотря на поздний час, садился писать главы своего нового романа «Подземная Москва». За два года обитания в подвале дома номер шесть по Никитскому бульвару он достаточно проникся жизнью и многоцветьем лжи Центрального дома журналистов, начинавшегося сразу за стеной Союза журналистов Москвы. Он знал по имени всех буфетчиц, всех официантов и официанток, всех посудомоек, мясника Борю, жарившего себе по утрам три кровавых бифштекса, шеф-повара Валерия Ивановича, сердечника и вегетарианца, директора ресторана Вячеслава Петровича, тончайшего и изворотливейшего финансиста и фантазера сложных меню. Знал столяра дядю Митю, дежурного электрика Порфирия, непросыхающего после презентаций и сливавшего из рюмок остатки, знал всех трех заместителей директора Золотова, считавшего себя мажордомом этого дворца лжи, и, конечно же, сантехника Витька, самого главного человека в этом доме, ибо трубы здесь текли дружно и постоянно, а в верхней разводной магистрали, изъеденной сквозными раковинами, были забиты щепочки.

Кухня и ресторан интересны сами по себе, и этот мир любопытно изобразить во всех милейших тонкостях, но стоило вспомнить о втором этаже и его обитателях, о вечно что-то жующих организаторах презентаций, как у Игоря Рока начинались мигрень и рези в животе. Едва приступали к «откушиваниям» и апробированию колбас, водочек, наливочек, ватрушек, балычков, привезенных презентующейся фирмой, которая рассчитывала, что сытые журналисты из благодарности напишут о них хорошо, как глаза устроителей и администрации ЦДЖ наливались хищным блеском. Они перли со столов все подряд. Халявщик жил, неистребимо жил в душах администрации ЦДЖ. Вот где можно было увидеть подлинные лица журналюг! Это был поистине спектакль, на котором желудки срывали маски с лиц. Воистину нет страшнее зверя, чем нео-капиталист с советским лицом.

23

И вот от минорной ноты мы переходим к скерцо, умолкают фуги серьезных рассуждений, и в игру вступают два наших замечательных журналюги Бобчинский и Добчинский, два щипача струн жизни, две сурдины. Бобчинский и Добчинский за это время успели изрядно замусорить телефонными звонками городскую телефонную сеть и потормошить ментов. Они сделали немало, поклевав печень и мозги доблестного полковника Певза и капитана Ножкина из ГУВД, из Управления потребительского рынка. Читатель должен знать, что Певз поклялся своими погонами убрать Сенины лотки от Союза журналистов и Центрального дома журналистов. И конечно же, он не сдержал своих слов, как и Ельцин, грозившийся лечь на рельсы. Да и было бы странно, если б он их сдержал. Сеня платил хорошие деньги. Деньги правят миром. Деньги способны творить с человеческой волей и совестью чудеса. На совесть они начхали. Начхали и на ментов. Они знали, эти проклятые деньжата, что менты очень любят их. И Сеня по-прежнему гордо маячил вдоль забора Центрального дома журналистов. Он был как бы лакмусовой бумажкой проверки ментов на вшивость. Если Сеня стоит на Арбатской площади и бульваре — значит, менты продажны. Если Сени нет — значит, либо в стране, либо в городе что-то произошло. Случилось нечто чрезвычайное. Может быть, вдруг изменилась власть. Может, казак Заболотов-Затуманов ввел в город свой славный лихой эскадрон кубанцев и осадил «Дом Ростовых»… Может, президент Путин сменил министра внутренних дел Сергея Грызлова… Может, произошел всемирный потоп…

Вечером в баре ЦДЖ Добчинский сказал в упадке чувств Осе и Фемистоклову за рюмкой коньяка:

— Я не могу ничего сделать. Это же ментовская коррупция. И о ней нельзя писать ни в «Вечерней Москве», ни в «Московской правде»… «Известия» за такую мелочевку не возьмутся. «Комсомольская правда» в руках банкиров «Онэксим-банка», их тоже не волнует такая чепуха. Я вам честно скажу, братцы, сейчас в Москве нет боевых городских газет. Все газетенки ангажированы, то бишь запродались городским властям на корню. Певз меня не боится. Он сказал: «А вы дайте нам от редакции письмо, что мы должны принять меры и убрать Сенины лотки от Центрального дома журналистов. Мне нужно письменное основание для принятия мер… Для протокола…»

— Но это же его работа! — воскликнул удивленно Ося. — Какие, к черту, обоснования? Он обязан следить за порядком, гад!

— Ты не кипятись, не шебурши, — перебил его Фемистоклов, насосавшийся ментовских тайн и изучивший рифы ментовского флибустьерского моря. — Ты всюду лезешь со своим дурацким здравым смыслом, а он нынче ничего не решает. Логика рассудка сейчас смешна. Король всему — желудок! А королева — прямая кишка… Рынком правят простые человеческие желания: жрать, пить, курить, трахать красивых баб, ездить на классном авто… Полковник Певз небось получает тысчонки четыре, а аппетиты у него ого-го! Мужик молодой! Его можно по-человечески понять. Каждый кормится у той кормушки, куда повернут рылом, а он повернут рылом к потребительскому рынку. Так что же, ты прикажешь ему от этого рынка рыло воротить? Что он, лох или псих? Но есть на всякого едока паюсной икры и рвача бабок механика воли, механика страха, механика субверсивных сил. Есть служебная субординация. Я тут накропал кое-что на генерала Эдуарда Карноухова из ГУВД. Надо бы тебе, брат Добчинский, поприжать этого ментюру фактами, могущими просочиться в газеты, а заодно постараться упрекнуть, что у него, дескать, такие подчиненные, как Певз, не выполняют своих прямых обязанностей…