— Не думаю, что у него есть на это основания, — возразила я. — Мы работаем изо всех сил.

— Значит, этого недостаточно, доктор. Папа сообщил мне, что очень недоволен результатами нашей работы. Если в течение ближайшего времени мы не предоставим ему результаты, он назначит на работу над этой операцией другую группу. Кроме того, информация о похищениях Честного Древа чуть не просочилась в прессу.

— Как такое может быть? — обеспокоенно спросила я.

— Много людей в разных уголках мира уже знают о происходящем. Кто-то из них проговорился. Мы смогли остановить все в последний момент, но не знаем, надолго ли.

Фараг задумчиво пощипывал нижнюю губу.

— Мне кажется, ваш Папа ошибается, — наконец сказал он. — Не понимаю, как он может угрожать нам тем, что подключит к работе другую группу исследователей. Он что, думает, что от этого мы начнем больше работать? Я бы запросто посвятил других в то, что мы уже знаем. В четыре руки работается быстрее, так ведь? Или ваш Папа действительно очень недоволен, или он обращается с нами как с маленькими детьми.

— Он очень недоволен, — пояснил Кремень. — Так что вернемся к работе.

Не прошло и получаса, как мы снова были в подвале Гипогея, сгрудившись вокруг моего стола. Капитан предложил начать с того, что каждый из нас прочтет всю «Божественную комедию», делая заметки обо всем, что привлечет наше внимание, а в конце дня мы сведем наши наблюдения воедино. Фараг не поддержал эту идею, сказав, что нас интересует только одна часть — «Чистилище», а две другие, «Ад» и «Рай», мы должны только просмотреть по верхам, не теряя времени, и полностью сосредоточиться на самом важном. Воспользовавшись этой лазейкой, я отреагировала еще более резко: положив руку на сердце, я призналась, что до смерти ненавижу «Божественную комедию», что мои учителя литературы в школе добились, что я ее не выношу, и что я не в состоянии прочесть этот талмуд, так что лучше всего перейти прямо к делу, а все остальное пропустить.

— Но, Оттавия, — не согласился Фараг, — так мы можем пропустить массу важных деталей.

— Вовсе нет, — твердо заявила я. — Капитан у нас зачем? Он от этой книги в восторге, а кроме того, знает и поэму, и автора так, словно они его родня. Пусть капитан читает весь текст, а мы поработаем над «Чистилищем».

Глаузер-Рёйст поджал губы, но ничего не сказал. Было заметно, что он недоволен.

Так мы и начали работать. В тот же день генеральный секретариат ватиканской библиотеки предоставил нам еще два экземпляра «Божественной комедии», и я заточила карандаши и приготовила блокноты, готовясь по прошествии двадцати (или более) лет снова сойтись один на один с книгой, которая казалась мне самой ужасной литературной тягомотиной за всю историю человечества. Думаю, что не преувеличу, сказав, что душа у меня болела от одного только взгляда на эту книжечку, которая угрожающе лежала у меня на столе с исхудалым орлиным профилем Данте на обложке. Я не то чтобы не могла прочитать чудесный текст Данте (в своей жизни я читала гораздо более трудные вещи: целые тома нудного научного содержания или средневековые рукописи тяжеловесной теологии и патристики!), просто я никак не могла отогнать от себя воспоминание о тех далеких школьных днях, когда нас снова и снова заставляли читать самые известные фрагменты «Божественной комедии», до исступления талдыча, что это скучное и непонятное нечто является одним из предметов величайшей гордости Италии.

Через десять минут после того, как я уселась с книгой, я снова подточила карандаши, а закончив с этим делом, решила, что неплохо бы сходить в туалет. Вскоре я вернулась и снова заняла свое место, но уже через пять минут глаза у меня начали слипаться, и я решила, что пора что-нибудь перекусить, так что я поднялась в кафетерий, заказала чашечку кофе-эспрессо и спокойно ее выпила. Потом я неохотно вернулась в Гипогей, и тут ко мне пришла отличная мысль: не теряя времени, прибрать в ящиках стола, чтобы избавиться от громадного количества ненужных бумажек и хлама, которые годами, словно по волшебству, накапливаются в углах. В семь вечера, снедаемая угрызениями совести, я собрала вещи и отправилась в квартиру на площади Васкетте (в которой уже много дней не появлялась), сначала, конечно, распрощавшись с Фарагом и с капитаном, которые, закрывшись в смежных с моим кабинетах, были поглощены трогательным чтением великого шедевра итальянской литературы.

Во время короткой дороги домой я читала себе суровые наставления о таких вещах, как ответственность, долг и выполнение взятых на себя обязательств. Взяла и оставила там бедолаг (такими они казались мне в ту минуту) вкалывать не за страх, а за совесть, а сама с испугу сбежала, как манерная школьница. Я поклялась себе, что на следующий день с самого утра усядусь за рабочий стол и возьмусь за дело без всяких отговорок.

Когда я открыла двери дома, мне в нос ударил сильный запах соуса болоньезе. Мой желудок в гневе проснулся и заворчал. В конце маленького, узкого коридорчика высунулась Ферма и улыбнулась мне в знак приветствия, однако на лице у нее мелькнуло беспокойство, которое бросилось мне в глаза.

— Оттавия?.. Сколько дней о тебе ни слуху ни духу! — радостно воскликнула она. — Как хорошо, что ты появилась!

Я подошла понюхать приятный аромат, шедший из кухни.

— Можно мне на ужин немного замечательного соуса, который ты готовишь? — спросила я, снимая жакет по дороге к кухне.

— Это же просто обычные спагетти! — с ложной скромностью возразила она. На самом деле Ферма готовила замечательно.

— Ладно, значит, мне необходима тарелка этих домашних спагетти с болоньезе.

— Не волнуйся, сейчас будем ужинать. Маргерита и Валерия скоро вернутся.

— А куда они пошли? — поинтересовалась я.

Ферма укоризненно взглянула на меня и резко остановилась в нескольких шагах передо мной. Мне показалось, что она с каждым днем все больше седеет, словно седина у нее множится по часам или по минутам.

— Оттавия… Разве ты не помнишь про воскресенье?

Воскресенье, воскресенье… что мы должны были делать в воскресенье?

— Ферма, не заставляй меня думать! — простонала я, на время отказываясь от ужина и направляясь к гостиной. — Что там с воскресеньем?