— Уй, уй-юй!.. — медленно покачивая головою, протянул Сюй-Мао-Ю. — Такой подлый! Такой подлый!..

Старик оглянулся на Хун-Си-Сана и на Пао, мельком взглянул на внимательно прислушивающегося Ли-Тяна и вздохнул.

— Перестань читать! — прибавил он неожиданно. — Подлый человек, подлая бумага, подлые слова!.. Бросить книжку в огонь!.. Да, сжечь!..

Ли-Тян беспокойно переложил затекшие ноги и кашлянул.

— Здесь много верного написано... Из самой настоящей жизни! — нерешительно вмешался он. — Зачем сжигать? Хорошо написано... Можно слушать. Я бы все время слушал!

— Эта книга для дураков! — злобно засмеялся Ван-Чжен. — Для дураков, которые распускают уши на всякую брехню!.. Вот!.. — и он, смяв книжку, разорвал ее пополам.

Сюй-Мао-Ю остренько хихикнул и подобрал разорванные листки.

— Подлая бумага! — повторил, он комкая собранные остатки.

Ли-Тян растерянно и огорченно посмотрел на разорванную и смятую книгу.

— Нехорошо! — покачал он головою. — Очень нехорошо!..

— Эй! — вскочил на ноги и угрожающе оскалил зубы Ван-Чжен. — Умник непрошенный!.. Ты брось... Ты не мешайся!.. Ты брось мешаться не в свои дела!.. Слышишь!?.

— Да, да!.. — подхватил Пао. — Можно тебе отбить охоту совать свою пасть куда не следует и куда не просят!

— Ты... — нахмурился Ли-Тян и осекся: три пары глаз остро и зло уставились на него; три пары глаз, вспыхивая гневом и угрозою, метнули молчаливое, но нескрываемое предостережение.

Только Сюй-Мао-Ю, пряча свой взор, хихикнул и, притворно зевая, посоветовал:

— Ладно! Перестаньте. Лучше отдохните после пищи!.. Такая жара... такая духота. Небо опять шлет свой неутолимый огонь... Ложитесь лучше отдыхать в тень, в прохладу!

Ли-Тян прислушался к лицемерно-ласковым словам старика и украдкой поглядел на остальных. Те переглянулись и потушили готовое уже было разгореться возмущение. Они поднялись один за другим и, следуя совету Сюй-Мао-Ю, разбрелись в разные стороны.

Из зимовья вышла Аграфена с закопченным котлом в руках. Она шла мимо Ли-Тяна, который, припав к выжженной траве, раздувал полузаглохший дымокур, и улыбнулась ему. Ли-Тян поднял голову, заметил улыбку женщины и расцвел:

— Река ходи?.. Жарыко...

— Грызут тебя твои-то? — оглянувшись вокруг, сказала Аграфена. — Гляди, как бы они тебя и всамделе не загрызли!..

— Моя плохо понимая! — виновато усмехнулся Ли-Тян. — Ты кого говори грызут?

— Ах, чудак! — подошла к нему поближе Аграфена. — Ну, вот пойми: сердятся на тебя товарищи, шибко сердятся! Могут тебя обидеть!.. Понимаешь?

— Сердитый!?.. Да! — сообразил Ли-Тян. — Его шибко сердитый!.. Сюй сердитый, Ван сердитый, Пао сердитый!.. Многа! все!.. Я не бойся! Нет!

Аграфена подтолкнула ногою еловую ветку в огонь и замялась.

— А я, — неожиданно для самой себя приглушенно призналась она, — чего-то все боюсь... Тоска на меня нынче стала нападать...

— Твоя не бойся! — успокоил ее Ли-Тян, обнимая ее всю восхищенным и признательным взглядом. — Твоя никто не обижай!.. Ли-Тян скажи, Ли-Тян никого не бойся!

— Ох ты, герой! — засмеялась ласково Аграфена, собираясь уходить. Но не ушла и, понижая голос, спросила:

— Об чем это, скажи, они так сердито толковали, не обо мне ли?

Ли-Тян отрицательно покрутил головой:

— Не!.. Твоя не говорили, твоя не толковали! Разыное говори... Книжка, бумага читай. Хороший бумага, умный!... Ван книжка читай и ругала!...

Ли-Тяну нехватало слов для того, чтобы толково и подробно объяснить Аграфене, о чем читал Ван-Чжен и почему они спорили и сердились. Аграфена, привыкшая понимать ломанный язык китайцев, внимательно и терпеливо вслушивалась в объяснения Ли-Тяна и одобрительно улыбалась ему.

И согретый ее улыбкой и подстрекаемый ее вниманием, Ли-Тян, громоздя неуклюжие и тяжелые слова, путая и меняя выражения, которых совсем и не было в книге, отрывки из которой он только что услыхал, рассказал Аграфене о ком-то мудром и всезнающем, кто написал золотые, сверкающие слова.

Ли-Тян полузакрыл глаза и, мечтательно раскачиваясь, по-своему повторил Аграфене о богатых, которые ничего не делают и сладко живут, и о бедных, удел которых — тяжелый беспрерывный труд.

— О!.. — зажмурив глаза, словно не в силах был перенести блеск ярких слов, сказал он в заключение. — О, слова такие... как день!.. как белая горячая день!..

— Ишь!.. — смущенная его порывом и не все поняв, оглядела его Аграфена. — Ишь ты какой... Будто дите малое!..

И медленно ушла к речке.