– Непременно буду. Только… – Звонарев вновь покосился на дверь. – Как же относительно бумаг, Константин Макарович? Я ведь не в полной мере, да и вообще…

Он замолчал, ожидая, что скажет собеседник, но Рушанский сидел в состоянии все той же напряженной задумчивости и не произносил ни слова. Наконец он решительно поднялся с дивана и прошел к огромному, в полстены, секретеру.

– Я снабжу вас запиской, Степан Германович, – пояснил он. Взяв перо и бумагу, князь живо подсел к столу и принялся быстро писать. – Отправляйтесь с этой запиской к Антону Антоновичу. Вы знакомы?

Звонарев ничем не выдал охватившего его внутреннего ликования. Все складывалось так, как он и рассчитывал.

– Я много слышал об этом человеке, – только и ответил он.

– Вот и прекрасно, – Рушанский продолжал писать. – Передайте ему эту записку от меня, и он вас примет. Может быть, не сегодня, но до пятницы обязательно. Ему и надлежит передать бумаги, оставленные вам на хранение покойным Кириллом Александровичем.

– Сделаю все, как вы говорите, – покорно отозвался Звонарев.

Рушанский закончил писать, поднялся из-за стола, сложил записку в четыре раза, предварительно помахав ею, чтобы чернила высохли, и протянул ее визитеру.

– Отправляйтесь сейчас же, – напутствовал он Звонарева. – Антон Антонович должен быть у себя. Адрес я указал на обороте.

Степан учтиво поклонился, спрятал записку в карман и, подхватив саквояж, направился к выходу.

Того, что история с бумагами, которых у него не было, выйдет наружу и вызовет определенные подозрения, он не боялся. На заседании кружка в будущую пятницу, где Звонарев действительно собирался присутствовать, исполняя вторую часть полученного от великого князя задания, он прямо и открыто заявит, что бумаги были переданы Сербчуку при их личной встрече. А подтвердить или опровергнуть его слова к этому моменту уже будет некому. Антон Антонович будет убит. Вернее, с ним произойдет несчастный случай. Недоразумение. Увы и ах!..

Уже сидя в пролетке и улыбаясь собственным потаенным мыслям, Звонарев развернул записку, составленную князем Рушанским, и бегло прочел ее.

В записке говорилось следующее:

«Дорогой Антон Антонович!

Убедительнейшим образом прошу вас принять и выслушать человека, обратившегося ко мне по протекции покойного Корниевича, Звонарева Степана Германовича, о котором вы, должно быть, уже слышали все от того же генерала. Уведомляю вас также о том, что на руках господина Звонарева имеется часть известных вам бумаг, оставленных Корниевичем на случай возможного осложнения ситуации. Господин Звонарев намерен передать вам их лично.

С глубочайшим уважением и безмерной симпатией к вам князь Р.».

Звонарев прочел записку еще дважды, а затем приказал извозчику доставить его на Гороховую, где и находилась нанятая Степаном квартира. Содержание записки Рушанского натолкнуло его на определенные мысли. План устранения губернского чиновника Антона Антоновича Сербчука стал принимать видимые очертания. Во всяком случае, Звонарев уже знал, как и от чего ему следует отталкиваться. Весьма кстати припомнился и недавний разговор с Кириллом Александровичем, состоявшийся менее месяца тому назад. Память никогда не изменяла Звонареву, вот и сейчас он вспомнил, как генерал обмолвился в том самом разговоре об одной из пассий Антона Антоновича, проживающей на Васюкова. Речь шла о том, чтобы провести очередную встречу как раз на квартире этой дамы. Кажется, ее звали Анна. Фамилии Корниевич не упоминал. Но это Звонареву было и не нужно. Равно как и адрес этой особы. Достаточно было самого наличия тайного пристрастия Антона Антоновича. Дело оставалось за малым – слегка изменить содержание записки, адресованной Рушанским Сербчуку. Именно этим Степан и намеревался заняться по прибытии к себе на Гороховую…

Умение подделывать почерк, имея непосредственно перед глазами образец руки писавшего, также относилось к числу уникальных способностей Звонарева. Эти способности он не раз применял на практике. В том числе и в России, когда столь удачно была проведена операция с самоубийством господина Доронина. Предсмертная записка Доронина была делом рук Звонарева.

Сегодня ему требовалось исполнить тот же самый трюк, но уже с несколько иной целью…

– Обожди меня здесь, – приказал Звонарев извозчику, выбираясь из пролетки.

– А долго ли ждать, барин?

– Жди столько, сколько потребуется. Заплачу, не обижу…

Ему понадобилось больше часу на то, чтобы исправить записку. Почерк у Рушанского оказался еще сложнее, чем у Доронина, но результатом Степан остался доволен. В измененном виде записка выглядела следующим образом:

«Дорогой Антон Антонович!

Убедительнейшим образом прошу вас принять и выслушать человека, обратившегося ко мне по протекции покойного Корниевича, Звонарева Степана Германовича, о котором вы, должно быть, уже слышали все от того же генерала. Уведомляю вас также о том, что на руках господина Звонарева имеется часть известных вам бумаг, оставленных Корниевичем на случай возможного осложнения ситуации. Господин Звонарев намерен передать вам их лично. Однако в интересах дела будет лучше, если вы примете господина Звонарева не у себя, а на квартире известной вам особы, проживающей на Васюкова. Я сообщил господину Звонареву нужный адрес, где он и будет ожидать вас в начале четвертого часа сегодняшней ночью для передачи вышеозначенных бумаг.

С глубочайшем уважением и безмерной симпатией к вам князь Р.».

Звонарев свернул записку и спустился с ней вниз. Извозчик ждал его на том же месте, где Степан и оставил коляску часом ранее. Он спал. Звонарев растолкал его и вручил бумагу.

– Отправляйся-ка на Каргановскую, милейший, вот по этому адресу, что указан на обороте, и передай записку господину Сербчуку, Антону Антоновичу. Не забудь сказать, что записку вручил тебе в руки сам князь Рушанский. Все запомнил?

– Запомнил, барин. Чего уж тут не запомнить?