Шрифт:
Огибая ипподром, в облаках взрываемого ими песку, неслись четыре четверни. Голубой был впереди, и крик торжества раздался в левых от кафизмы рядах. Громче вырывались поощрения, волнение росло каждый миг и все полнее захватывало огромную толпу. Казалось, это было что-то одно — громадное, живое, дышащее одним вздохом, с замиранием сердца устремившее тысячи глаз на одну точку…
Как море забушевала толпа, едва победитель остановил покрытых пеной коней перед царскою трибуной. Вслед за ним подкатили и остановились рядом колесницы его соперников. Окружившие их конюхи крепко схватили коней под уздцы, но те сердито дергали головами, и пена белыми хлопьями падала на песок.
Поздравления, восторженные стихи в честь победителя пронеслись по уступам, когда препозит с высоты императорской трибуны провозгласил имя победившего в первом беге.
Четверо ворот снова захлопнулись за выехавшими в них колесницами. Служители вышли ровнять изрытую копытами почву и приготовить ее ко второму бегу. [12]
Толпа задвигалась, зашумела, заволновалась; наступил перерыв.
Императрица Зоя была больна и не присутствовала на играх. На галерее церкви Св. Стефана одна Склирена сидела на высоком троне посреди пестрой толпы придворных дам. Из-за резных бронзовых решеток, между колоннами, августейшая и ее двор не были видны в толпе, но перед ними во всей красе развертывался, как муравьями, кишащий народом, огромный амфитеатр ипподрома с его стройною колоннадой, резко белевшею на темно-голубом небе.
12
Четыре раза бежали колесницы, потом начинались представления шутов, акробатов; выводились редкие животные.
Прохладный ветерок колебал шелковый навес, натянутый перед императорскою трибуной; темным пятном ложилась его тень на стены кафизмы. Императора в ложе не было; он удалился на время перерыва, но несколько придворных, в блистающих золотом и каменьями одеждах, да спафарии в золотых шлемах и латах стояли там, беседуя между собой.
Облокотясь на ручку трона, Склирена рассеянно смотрела на толпу, которая пестрела на белых мраморных уступах и шевелилась, теснясь к широким лестницам, от арены поднимавшимся к верхней колоннаде. Говор и смешанный гул раздавались там, взор терялся в море голов и разнообразных уборов. Но вот в одном из средних ярусов с противоположной стороны ярко блеснула на солнце золотая каска спафария. Лица его, за дальним расстоянием, нельзя было разглядеть, но Склирена узнала его; он шел медленно, пробираясь между сидящими.
Сердце ее радостно дрогнуло; она невольно следила глазами за яркой точкой на его каске, и во всей толпе она видела теперь лишь одного его — стройного и ловкого спафария.
Он уже подошел к лестнице, ведущей наверх. Вдруг среди спускающейся по ней толпы возникло смятение, словно кто-то боролся; отчаянный, ужасный крик своим леденящим звуком покрыл на мгновение шум толпы. Все поднялись со своих мест, все взоры устремились в ту сторону. На ступенях лестницы народ теснился вокруг чего-то лежащего на земле; с лестницы сбегал человек в светлой одежде, обагренной кровью.
— Убийца, убийца!.. — пронеслось в толпе.
Вся бледная, как полотно, поднялась на своем троне Склирена; полными невыразимого ужаса глазами глядела она на убийцу, который вырывался из рук задержавших его людей, на народ, который теснился вокруг лежавшего на ступенях. В этой толпе она не видела более блестящей каски спафария…
С подавленным стоном опустилась она на сидение трона, и голова ее бессильно свесилась набок; странный звон, словно от лопнувшей струны, задрожал в воздухе.
— Августейшей дурно!.. — пронеслось, между придворными дамами, столпившимися у трона.
Евнухи побежали за водой, за врачом; ей терли помертвевшие руки. Склонив украшенную императорскою повязкой голову набок, вся в блеске золота и драгоценных камней, красавица была неподвижна, и только чувство глубокого страдания и сердечной боли замерло в прекрасных, побелевших как мрамор, чертах ее…
Стон, вырвавшийся из груди Склирены, несмотря на расстояние, ясно слышал еще один человек. Этот человек был Глеб.
Когда рядом с ним произошла ссора и один из ссорившихся, ударил другого кинжалом, он с участием наклонился к раненому. В это время далекий, слабый стон женщины громче и больнее раздался в его ушах, чем только что им слышанный вопль смерти, и в то же мгновенье словно оборвалось что-то и жгучею болью затрепетало в сердце. Он невольно выпрямился и, бледнея, взглянул на галерею Св. Стефана. Ему показалось, что он видит смятение за ее бронзовыми решетками… Невыразимая тревога охватила его душу, и вдруг, как молния, блеснул перед ним яркий, очаровательный образ красавицы, и он понял мгновенно, что он любит ее — ее одну, безумно и навсегда…
Вечером, ложась спать, Склирена, целый день не выходившая из Жемчужины, расспрашивала служанок, чем окончились игры и кто остался победителем. Про Глеба она не спрашивала; вопрос — кого убили во время перерыва, был первый, вырвавшийся у нее, когда она пришла в себя. Она вздохнула с облегчением, услыхав, что все подробности этого случая рассказывал спафарий Глеб, приходивший узнать об ее здоровье и случайно очутившийся на лестнице рядом с убитым.
Служанки наперерыв спешили ей сообщить о разных происшествиях дня.