Шрифт:
Радда!" — и все на него оборачивались.
Потом он снова пересёк площадь, вернулся к автомату и стоял на меньше двух часов. Несколько раз он порывался уйти и уже уходил, но снова возвращался и стоял, как столб. Часы на вокзале показывали уже одиннадцать вечера.
Адам вошёл в будку, набрал номер Инны и сказал:
— У меня пропала собака.
— Тогда приезжай, — сказала Инна.
— Не могу.
— Почему?
— У меня пропала собака.
Они замолчали, и это молчание было исполнено взаимного непонимания. Адам подумал вдруг, что его колокольня, наверное, самая неудобная и прошита сквозняками, потому что никто не хочет лезть на неё вместе с ним.
Вадим проснулся среди ночи, будто кто-то тронул его за плечо. Он выбыл из сна и явственно понял: собаку украли. Кто-то поманил её, она пошла, потому что ещё ни разу за все свои шестнадцать лет не встречалась со злом и даже не представляла, что оно есть на свете. Вадим купил её недельным щенком, они со Светланой любили её как дочку. Радда питалась их добротой, любовью и не представляла, что есть другая пища. Они никогда не бросали Радду, никому не доверяли, и если кто-то один уезжал в отпуск или в командировку, то другой оставался с собакой. А сейчас она на нёсколько минут осталась на улице одна, и её украли. Её позвали, она пошла. Вадим представил себе, что будет, когда вор увидит, что она старая и почти слепая. Что он сделает с ней? Выгонит? Или убьёт? Хорошо, если убьёт. А если выгонит? Вадим представил себе свою собаку — слепую и больную, с хроническим заболеванием почек. Он делал ей уколы антибиотиков, и она сама подходила к нему и подставляла ногу под иглу. Вадим представил себе растерянность и недоумение Радды, если её будут бить. Именно недоумение, потому что она не знала, что это такое.
Вадим резко сел на постели. Он увидел, что Светлана тоже сидит.
— Как это могло случиться? — Она протянула к нему руки, плача, будто желая получить ответ прямо в ладошки.
— Как?
«Я вас предал — вот как, — подумал Вадим. — И её. И тебя».
— Может быть, завтра вернётся, — сказал он. — Просто заблудилась.
Ребёнок орал, надрывался, а семнадцатилетняя Пескарева преспокойно отправилась в туалет.
— О! Мамаша называется, — осудила Инна. — Ребёнок орёт, а ей хоть бы что…
— Не привыкла ещё, — сказала Ираида. — Сама ещё ребёнок. Ей в куклы играть.
На посту зазвонил телефон. Ираида сняла трубку, послушала и сказала:
— Тебя.
Инна взяла трубку и побледнела. Кровь отлила от головы, сердце забарахталось, не справляясь. Это был тот человек, которого она любила.
— Когда и где? — спросила Инна. Все остальные вопросы были лишними, тем более что её ждали грудные дети, которые имели право не ждать.
— Семь, — сказал он. — Телевизионная башня.
«Почему телевизионная башня?» — подумала Инна, отходя к орущему ребенку. А потом вспомнила, что он живёт возле ВДНХа, и значит, до телевизионной башни ему удобно добираться. А то что ей пилить через всю Москву, так это ни при чем. К тому же он передвигается на собственной машине, а она на общественном транспорте.
Инна взяла ребёнка на руки. Он был запеленат под грудку, а ручки свободны, и он поджал их, как зайчик. У него была послеродовая желтушка и чёрные волосики, и он походил на япончика. Подошла семнадцатилетняя Пёскарева, взяла своего япончика, достала полудетскую грудь. Ребёнок забеспокоился, дёрнул личиком вправо — промахнулся мимо соска, потом влево — опять промахнулся, и в третий раз попал точно, вцепился. Инна подумала: недолёт, перелёт, цель. Так же обстреливают с воздуха, и этот военный манёвр называется «вилка».
Япончик мощно тянул материнское молоко, постанывая от жадности. Инне вдруг стало пронзительно жаль этого ребёночка и его маленькую маму. Стало жаль всех на свете, и себя среди всех. Она поняла, что из встречи ничего путного не получится. Нечего и ходить.
— Ну, — спросил он с насмешкой. — Отдохнула?
— Отдохнула, — осторожно ответила Инна, пытаясь определить дальнейший ход беседы.
Пока она ехала к нему на трех видах транспорта, все думала, что он ей скажет, и проговаривала про себя варианты. Первый: он скажет: «Я так устал бороться с собой и с тобой. Вся душа испеклась и скукожилась, как обгорелая спичка. Давай больше не будем расставаться ни на секунду. Положим души в любовь. Пусть отмокнут».
Второе: «Привык я к тебе, как собака к палке. Давай поженимся, черт с тобой». Она спросит: «А твои причины?» Он скажет: «Нет причины главнее, чем любовь».
Третий, самый неблагополучный вариант: он скажет:
«Инна, подожди ещё четыре месяца». Тогда она с достоинством подожмёт губы и ответит: «Но не больше ни на минуту». И они отсчитают ровно четыре месяца от сегодняшнего дня, назначат день, час и место. Назначат, когда и где им предстоит встретиться, чтобы больше не расставаться.
— Ну и что? — спросил он. — Нашла себе?
Инна внимательно смотрела в его лицо, пытаясь разгадать по его глазам хотя бы один из вариантов, но беседа шла по какому-то иному логическому ходу. Ни одного из вариантов не предусматривалось. Видимо, его причины были все-таки главнее, чем любовь. И это по-прежнему были его причины, а не её. Инне захотелось сказать: «Нашла». Тогда он бы спросил: «А зачем же ты пришла?»
Она: «А зачем ты звал?»
Он: «Посмотреть».
Она: «Посмотрел?»