Таёжный зверь — он каков? Человека боится таёжный зверь. Но нету человеков на святая святых по секретности, на полигоне. А то, что с неба в огненных охвостьях и грохотах валятся оземь многотонные страсти, — ухом не ведет зверь на это и считает за что-нибудь, должно, мирозданческое, за метеоритный дождь, звездопад… Оттого невпроворот зверя на полигоне, как на скотном дворе. И лоси тут, и медведи, и изюбр, и кабан, и косуля. Вот и брякнется в сугроб капитан Шнайдер, мотор не глушит, чтобы скрадывать зверя было ловчее, ведь моторного звука зверь не боится, да в одной гимнастерочке, закаленный, никакой мороз его не ужжёт — ящеричным манером ползет вверх, на гольцовую бровку. А за спиною у него не автомат, не карабин Симонова, не снайперка Драгунова — за спиной у него толстоствольная уродская винтовка «Лось». Только неспроста берёт лишь её для зимних охот капитан. Наморожены ветки в тайге до звона, поглядеть на стебелек тальника — так чуть толще вязальной спицы. И всегда-то на кормежке, в тальниках получается валить зверя, а армейская пуля чокнется о тальниковый прутик — и ведет пулю в сторону. А «Лось» — он пулю-картофелину извергает из ствола, в мерзлом тальнике она всё равно что просеку рубит. Щщак — и от контузящего, тяжкого удара сперва сгорбится, сбычится зверь, а вот и враскачку упал, заголил кверху все четыре ноги, и только слабеющие струи пара из ноздрей всё ниже бьют в вечернее лиловое восточносибирское небо. Здесь выскочат из утепленного кузова солдаты и, думается, выхватят они топоры и ножи и почнут членить и порцевать неподъемную лосиную тушу. А нет! Портативной лебедкой на танковом брезенте со стальными прочными коушами подхватывают солдаты тушу — и в кузов её. И молоденький солдатик при мешке, при венике, при совке — прыг на снег, и все кровавые комочки кропотливо сметёт в мешок. И как не было тут добыто зверя. А если местность позволит — так вдоль, поперек убойного места поелозит, буксанет колесами капитан, повзъерошит сугробы — и ищи-свищи, никакой тут незаконной добычи копытного животного не было. А тушу эту лосиную разделают в гарнизоне, за стальными воротами при очень резких в своих полномочиях автоматчиках. И пойдет то мясо на подкормление солдат, и офицерской столовой перепадёт, и по отдельности шматов пять — командованию гарнизона.

Однако, не прост здешний начальник охотуправления Евгений Борисович Тхорик. И как-то на областном партхозактиве взял он за форменную пуговицу капитана Шнайдера и сказал: к вам у меня, капитан, нелицеприятный есть и с далеко идущими последствиями счетец. Крепенько вы на крючке у охотнадзора. И как бы не обломился вам трибунал.

Под эти слова не полез в бутылку капитан Шнайдер: мол, мы-ста да вы-ста! Только ногтем подчеркнул он в программке партхозактива: гля-ка, Евгений Борисович, после перерыва какие тут будут жевать вопросы: транжирство японской лесозаготовительной амуниции, поступающей в область по обменной приморской торговле, да снятие стружки с областного архитектора Шегеры, да вопрос о коллективном утонутии подледных рыбаков ввиду подпуска в озеро Фундуклей тепловодов из градирен ГРЭС. А наши ли это вопросы? Не наши. Так что отбросим мы в своих отношениях запал, поедем ко мне домой, сядем рядком и поговорим ладком.

И позвонил домой капитан Шнайдер, что прибудет он с гостем, а потом на капитанском «газике» прирулили они в охотуправу, где что-то занадобилось Тхорику, а потом покатили к Шнайдеру.

Тут рассчитывал Тхорик, что обнаружена им будет в доме хозяйка — ну, непреложно дебелая и даже при усах Фейга Шмульевна. Сильно ошибся при этом охотовед. Глаз не оторвёшь, вот какая встретила их хозяйка, по фактуре — лакомей не бывает, а по нации — бурятка. Одним словом — Жанна Дашиевна. Всем взяла Жанна Дашиевна, только ноги подкачали малость. Коротковаты ноги, так прикинул Евгений Борисович, да чуть с кривинкой. А кривинка эта присутствует от векового бурятского конничества.

— Ну, — сказал капитан, поднимая граненый стакан с водкой, — начнём стирание граней между профессиями. Зай гезунд, Евгений Борисович. Лахаем!

Лахаем-то лахаем, и не отказался приехать на гостеванье Евгений Борисович, не заважничал, но служба есть служба. И без обиняков принялся Евгений Борисович — а его уж обмани в этом деле! — ворошить вилкой в судочках и блюдах. И отнюдь не с целью полакомиться самым вкусным.

— Лось ведь? — спросил он про жаркое у Жанны Дашиевны.

— Лось, — простодушно призналась хозяйка.

— Скажу больше: подбрюшинная часть стегна лося (утвердил — и не ошибся) Евгений Борисович.

— А тут? — сделал он фехтовальщический выпад вилкой. — Косуля восточносибирская, самка, ребрышки правой бочины. А тут что? — потянулся грозный и обличающий гость к блюду с ломтеобразностями. — Окорок, кабанина дикая, матка-двухлеток, межлопатье. Ну, а вот это вот, а, Марк Евсеевич, белое вот это мясцо? Может, скажете, грудки куриные с картофелем-фри? Фри, да не ври… К императорскому столу поставляли раньше такое мясцо, а название этому животному — рысь.

— Да чего же вы всё по узнаванию, — сказала подавленно Жанна Дашиевна. — Вы кушайте. Пельмени вот с пылу с жару. Вы их с укс усом или же с черемшой?

Встречь пельменям потянул носом Евгений Борисович — и опять вынес приговор: из медведицы. Из молодой. Из пестуньи.

— Наливай, — разрешил после этого Евгений Борисович.. — Одновременно тебе скажу, капитан: моё Управление охотничьего хозяйства не поставляло в торговую сеть ни грамма медвежатины, косулятины, кабанятины, изюбрятины, а про рысь я и вовсе молчу Стало быть, в магазине ты этим разжиться не мог. Стало быть, распромышлена вся эта живность браконьерским путём. На полигоне. И выпить я с тобою, Марк Евсеевич, выпью, и хозяйке твоей гип-гип ура, такой стол сочинила, но…Знаешь, как американцы говорят, участковые ихние, ну. шерифы? Говорят они: смокинг ган, дымящийся пистолет. Неопровержимая, значит, улика. В следующий раз на браконьерстве я тебя тепленьким возьму, с поличманом.

На этом этапе колкой беседы опростали собутыльники ещё по стакану, и рысь как закуска, надо сказать — очень монтировалась с водкой. Впитые были собеседники, и хоть приняли изрядно вовнутрь — трезвы были как стеклышко.

— Худой мир лучше доброй ссоры, — сказал капитан Шнайдер. — Я тебя уважаю, Евгений Борисович. Уважаю, что запросто пришёл ко мне в гости, на официальную ногу не встал. И твоим авторитетом я дорожу, но чтобы стукнулся ты жопой об забор — этого я допустить не могу. Потому слушай меня без обид: ни с каким поличманом, ни с каким смокинг ганом тебе меня не взять никогда. На полигон гражданским лицам, хоть при любой их должности — вход заказан. Теперь, допустим, выруливают мои «уралы» и «зилы» с полигона, и тут твоя шатия-братия прилипает ко мне: колонне — стоять, открыть задние борты, предъявить содержимое! А ты видел на моих машинах у заднего борта запяточки, на барских каретах раньше такие были? На тех запяточках люди сидели, специальность такая — берейтор, с хлыстиком. Чтобы простолюдины не цеплялись к карете. А у меня там сидят берейторы с автоматами, да ещё при подствольниках. Что возят с полигона в моих машинах — сам представляешь. И вот втыкаю я возле каждых запяток по красному вымпельцу — и подъедь-ка после этого к моим машинам ближе пятнадцати метров — сразу огонь на поражение. Так что на трассе ты, Борисыч, меня не обыщешь. Зай тебе и гезунд, выпьем и снова нальём. Но, — продолжил Марк Евсеевич, — допустим, от бессильности раздосадовался ты на меня до упора.. И поспешаешь в обком, в отдел административных органов: так, мол, и так, прошу поставить в известность командующего и учинить полный обыск в воинской части, куда только что проследовала колонна. И? Спроси у гуся, Борисыч, не мерзнут ли ноги. Опять жопой об забор, опять полный облом тебе будет. Потому что любит меня личный состав. Дам я команду — и сырком, если хочешь, мигом со шкурой, с рогами, с копытами, с когтями да клыками — всё смолотит моя солдатня, добры молодцы, только бы под удар меня не подставить. У меня знаешь, какие ребята служат? Читал я, англичанин один, долбоёбина, на спор за два года сжевал мотоцикл. А у меня рядовой Таймасханов пачку бритвенных лезвий положит за щёку — и разжевывает в пыль, в грязцу. Такие вот пироги! .

И когда снова налили и выпили, предложил Марк Евсеевич гостю позагибать пальцы в оправдание своих браконьерских действий. Первое, сказал он — чем занята у меня команда? Дело наше хуже минёрского. Сегодня жив, а в завтрашнем дне уверенности нет, можно коллективно отдать концы. И при этом ещё жить впроголодь? Дудки! Второе: писал я, капитан Шнайдер, во все воинские инстанции: работа у подразделения опасная, полевая, надо срочно увеличить солдатам паёк и обмундирование дать другое. И что? Без ответа осталась моя писанина. Третье: у тебя. Евгений Борисыч,