— Спасибо, — сказал старший и, засунув в рот шоколадку, стал сосать.

— Балуете вы их, — сказала Ольга, сидевшая за книгой у окна.

— Доброе утро, Оля! Вы так рано встаете?

Ольга удивленно взглянула на нее и захлопнула книгу:

— Что вы, уже скоро двенадцать. Наши давно позавтракали и разошлись кто куда.

— Двенадцать? Значит, мы эту первую «мирную» ночь спали как убитые.

— И как, отоспались?

— Не могу передать, как хорошо! Кажется, впервые в жизни я ощутила истинное блаженство тишины и покоя. Ведь у нас не прекращались налеты…

Ольга, тронутая добротой Татьяны к детям, как-то смягчилась.

— Я понимаю вас. Знаю, как вы настрадались, намучились… Мы вот в тылу, а и нас война измотала. Я как вспомню про Максима, так и зальюсь слезами… Ведь двое на руках, и мал мала меньше. Здесь живу, как у чужих…

— Да ведь они, кажется, славные люди.

— Характеры у них тяжелые. Все молчат. А что думают — не знаю.

— Мы получим комнату и уедем — стеснять не будем.

Это известие еще больше успокоило Ольгу.

— И уезжайте. Спокойнее будет. Ведь они, Клейменовы-то, из каторжников клейменых. И дед и бабка — волками смотрят. А тут еще Максим пропал…

— Слышала я… А есть ли от него известия?

— Только одно письмецо. И то на днях получила. Старикам пока не говорю… На курорте он был. Сама, своими руками его проводила. Пробирался к дому товарняком. Если хотите, я прочитаю вам письмо, оно здесь, в книге.

— Да, да, обязательно прочитайте.

Ольга стала листать книгу, и оттуда выпала фотография.

Татьяна подняла. Взглянула на узкое волевое лицо с орлиным взглядом из-под тонких бровей.

— Это он?

— Да, Максим.

— Совсем не похож на Егора. Но такой интересный…

— Он клейменовский. На деда похож. Но характером добрый, в мать. А вот и письмо.

Ольга развернула его и стала читать вслух:

— «Из Сочи я уехал на товарняке, в вагоне с хлопком. А в Москве была облава. Поймали и на сборный пункт, как дезертира. Теперь я в танковой части. В город не выпускают. Учат. По всему видно — скоро пошлют на фронт. Но ты, Олюша, не унывай. Не всех убивают. Я еще вернусь! Я непременно вернусь! Мне предстоит еще многое сделать. Береги детей. Целую и обнимаю. Твой Максим».

— Хорошее письмо. Мужественное. Я думаю, Оля, что он вернется. Когда начнут здесь делать танки — его обязательно отзовут. Такие люди будут очень нужны.

— Вы думаете, вызовут его? — Обязательно.

— Ой, как бы я рада была! — вздохнула Ольга, и ее неприязненное чувство к Татьяне вдруг исчезло. Напротив, она почувствовала, что в этой женщине, независимой от Клейменовых, она может найти друга. — Спасибо вам за утешение, за доброту. Я так рада, что вы приехали. Теперь будет с кем отвести душу…

Смородин, слывший человеком осторожным, медлительным и упрямым, долго раскачивающимся в новом начинании, вдруг взялся за дело с такой энергией и смелостью, что даже Копнов, знавший его много лет и получивший задание следить за работой технологов и конструкторов, был поражен.

Прошло не больше десяти дней, а по горячим цехам технология была почти полностью разработана. Докладывая об этом Махову, Копнов смущенно пожимал плечами.

— Знаете, Сергей Тихонович, я прямо не верю собственным глазам. Да, да. Смородин вдруг вцепился в дело руками и зубами. Сам ночует на заводе и всех технологов, расчетчиков, чертежников заставил работать по одиннадцать часов. У него вдруг, что никогда не бывало, возник какой-то необычный, невероятный подъем!

— Держали человека в «черном теле», вот он и работал через пень колоду. А как дали ему инициативу, свободу действий — его не узнать!

— Вот-вот! Такой тихоня был — воды не замутит, А тут при мне сцепился с Шубовым — любо глядеть!

— Как это сцепился? — заинтересовался Махов.

— Тот не хотел ему давать людей из отдела главного конструктора. Отказался подписать составленный Смородиным приказ. Мы, говорит, производим тракторы, и нам эти люди нужны. — «Неверно, — буквально закричал Смородин. — Они там баклуши бьют. Им нечего делать…» Шубова, конечно, заело. «Я знаю, кто что у меня делает, — вспылил он. — Не получите ни одного человека. Идите к своему Махову и требуйте людей у него».

— Любопытно. Что же Смородин? — нахмурясь, спросил Махов.

— Смородин покраснел от гнева да как хлопнет по столу: «Вы что, Шубов, под расстрел захотели попасть? Хотите сорвать задание ГКО? А? Сейчас же подписывайте приказ, иначе я немедленно пошлю телеграмму прямо Сталину».

— Это хватил! — усмехнулся Махов. — Подобного и я от него не ожидал… Как же поступил Шубов?

— Вначале обалдел, будто его неожиданно дубиной по голове хватили. Но скоро пришел в себя. Сам закричал, затопал ногами. Однако подписал приказ и швырнул Смородину.