Ее руки скользят по его груди, и это плотные прикосновения, не такие еле ощутимые, как раньше. Его кожа словно приветствует ее кончики пальцев. Целуя его лицо, шею, уши, она тихо спрашивает:

– Ты в порядке?

Он кивает. Это место самое насыщенное из всех, где он был. И Люси ощущается лучше, чем когда-либо. Чем что-либо еще. Лучше, чем стекающая по холодной коже теплая вода, или тающий сахар на его языке. Лучше быстрого секса и скоростного спуска на велосипеде.

– Ты стонешь, – смеется она.

– Я в раю.

Она замирает, и пальцы застывают на его ребрах.

– Это не так.

– Я не это имел в виду. Успокойся, Импульсивная Девочка. Это метафора, – она откидывается назад и смотрит на него. – Ты думаешь, я спятил, да? Думаешь, это безумие? – говорит он, вдруг обеспокоенный интенсивным выражением ее глаз и серо-зелеными вихрями в них.

– Да, – теснее прижимаясь к нему, говорит она. Она посасывает мочку его уха. Потягивает его волосы. – Нет, – извиваясь на нем, шепчет она. – У нас с тобой есть кое-что не абсурдное.

– Много всего не абсурдного, – заявляет он, почему-то ощущая покалывание по телу. – Мы – не абсурд. Это… – он ищет верное окончание и, смеясь, выдает: – Ты мертвая, а я где-то между мирами прямо сейчас.

– А-а, это, – говорит она ему в шею. – Ну да, не абсурд вообще.

Его руки изучают ее талию, ребра, грудь, становясь дикими и нетерпеливыми, зудящими, чтобы почувствовать каждый миллиметр.

Хотя какая-то часть его понимает, что Люси ощущается просто как девушка – мягкие изгибы и чутко реагирующая на прикосновения кожа, намекающие вздохи – большая часть все-таки думает, что Люси ощущается как никакая другая девушка. Она нежнее, ее звуки – лучшие на свете. Он хватает ее за бедра и сжимает. Она тут же сдавленно стонет.

Она улыбается.

– Тебе нравится сжимать?

– Что? – он поднимает голову, пытаясь по ее глазам понять смысл вопроса. Они медово-карие, и в них голод.

– Ну, представь картинку со своей бывшей.

– Картинку с мероприятия Winter Formal?

Она кивает.

– Ты хватаешь ее бедра. Хватаешь так, словно действие тебе знакомо.

Он усмехается.

– Так по-девчачьи – обратить на это внимание. «Словно действие тебе знакомо». Что это вообще значит?

– Словно ты обнимал их много раз.

– Давай не будет говорить о моей бывшей прямо сейчас, прошу тебя.

– Я серьезно. Тебе не хватает этого, быть с девушкой, которую ты вот так можешь схватить?

– Нет, – она скептически смотрит на него. – Я хочу быть с тобой, это правда. Но я не настолько сильно хочу секса, чтобы заняться им с кем-то еще.

Она старается спрятать улыбку, хотя Колин не понимает, почему.

– Позволь появиться этой улыбке, – говорит он. – Я так сильно схожу с ума по тебе и твоим бедрам, которые не могу сжимать.

Улыбкой Люси можно осветить небольшой город.

– Ты такая горячая, – шепчет он.

Чтобы доказать, что он неправ, она берет небольшую горсть снега со скамьи и прижимает к своей груди. Снег остается там, посверкивая кристалликами в неземном голубоватом свете. Ее кожа медленно впитывает его.

Он воображает, что их тела этакие хищники, они должны что-то украсть и вобрать в себя, чтобы держать форму. И теперь его девушка состоит из снега и красоты.

– Расскажи мне что-нибудь, – просит она.

Некоторое время он смотрит на огромное небо, прежде чем в его голове появляется картинка.

– У моих родителей была огромная двуспальная кровать. У ее изножья стоял деревянный комод, который моя бабушка привезла то ли из Тибета, то ли из Таиланда, то ли еще откуда-то. Я прыгал на кровати, поскользнулся и об его угол сломал себе ключицу.

Люси вздрогнула, как от удара, и это его смешит, ведь что у нее может сломаться?

– В общем, моя мама отправила меня в отделение неотложной помощи, и мне наложили самый неудобный в мире гипс, мы называли конструкцию вешалкой. Мне тогда было почти шесть лет. Это было незадолго до их смерти.

У него иссякли слова. Это не самая интересная и не самая длинная история. Это был первый раз из многих последующих, когда он сломал ключицу. Он теребит кончики ее волос, связывая их в узелки и тут же распутывая.

– Ты скучаешь по своим родителям?

– Иногда. Это то немногое, что я о них помню. И иногда жалею, что не знал большего, чтобы и скучать еще больше.

Каким-то образом он чувствует, что это хорошо, что они ведут такие тяжелые разговоры, этим они успокаивают и утешают друг друга.