Снизу послышались тихие звуки — приглушенное хрипловатое уханье смеха нейтралоидов. Беран знал, что они смеялись над ним — над позорным концом его существования. Слезы навернулись ему на глаза — но, подобно другим паонезским детям, он не проявлял эмоции агрессивно.

За дверью послышались шаги. Прожужжал замок, дверь отодвинулась в сторону. В проеме стояли два нейтралоида, а между ними — лорд Палафокс.

Беран с надеждой направился им навстречу, но враждебные взгляды мамаронов остановили его. Нейтралоиды втолкнули Палафокса в камеру. Дверь закрылась, замок снова прожужжал. Беран стоял посреди комнаты, подавленный и беспомощный.

Палафокс смотрел по сторонам — судя по всему, он мгновенно оценил каждую деталь обстановки. Приложив ухо к двери, он прислушался, после чего тремя широкими упругими шагами приблизился к окну. Выглянув в окно, он не заметил ничего, кроме светящегося прибоя и звезд. Раскольник прикоснулся языком к чувствительному участку с внутренней стороны щеки; у него в голове — во внутреннем ухе — зазвучал едва слышный голос диктора из Эйльжанра: «Вести от айудора Бустамонте с острова Перголаи: слушайте, слушайте! Происходят важные события! Во время предательского нападения на панарха Айелло пострадал и медаллион — ему нанесена тяжелая травма, врачи считают, что он вряд ли выживет! За его состоянием неотрывно наблюдают лучшие врачи Пао. Айудор Бустамонте призывает все голоса объединиться в гимне надежды на выздоровление наследника!»

Палафокс выключил приемник, снова прикоснувшись языком к щеке, повернулся к Берану и поманил его пальцем. Беран приблизился. Наклонившись, Палафокс прошептал ему на ухо: «Мы в опасности. Каждое слово прослушивается. Ничего не говори — только наблюдай за мной и не медли, когда я подам знак!»

Беран кивнул. Палафокс снова стал осматривать камеру, тщательнее, чем раньше. Пока он этим занимался, небольшая часть двери стала прозрачной, и кто-то заглянул в образовавшийся глазок.

Палафокса охватило внезапное раздражение — он поднял было руку, но сдержался. Вскоре надзиратель ушел, и стекло-волокно двери снова стало матово-белым.

Чародей быстро подошел к окну и вытянул указательный палец. Из пальца вырвался тонкий, как игла, светящийся луч, быстро, с тихим шипением резавший толстый клеакс. Стекло выпало и, прежде, чем Палафокс успел его подхватить, исчезло в темноте.

Палафокс прошептал: «Сюда! Скорее!» Беран колебался. «Скорее! — шептал раскольник. — Ты хочешь жить? Забирайся мне на спину, живо!»

Снизу послышались голоса и топот — они становились громче.

Уже через мгновение дверь отодвинулась; в проеме стояли три мамарона. Несколько секунд они озирались по сторонам, после чего подбежали к окну. Им в лица дул свежий ночной ветер.

Капитан отвернулся от окна: «Вниз, ищите их! Если они сбежали, на рассвете все мы будем дышать морской водой!»

Обыскав сады и сооружения острова, нейтралоиды не нашли, однако, никаких следов Палафокса или Берана. Стоя под звездами, мамароны спорили тихими мягкими голосами, и через некоторое время приняли решение. Их голоса смолкли; чернее ночи, охранники сами растворились во мраке — их больше никто не видел.

«Любое множество личностей — независимо от его многочисленности или малочисленности, от того, насколько разнороден или однороден его состав, и от того, насколько твердо эти люди убеждены в достоверности и справедливости объединяющих их принципов или заповедей — рано или поздно оказывается подразделенным на меньшие группы, придерживающиеся различных версий некогда общего вероучения или мировоззрения; впоследствии эти подмножества делится на еще меньшие подгруппы, и в конечном счете каждый человек — в том, что касается убеждений — остается наедине с самим собой, и даже он сам испытывает внутренние противоречия».

— Адам Оствальд, «Человеческое общество»

Несмотря на то, что их было пятнадцать миллиардов, паоны представляли собой самую однородную группу, какую можно было найти в населенной человеком части Вселенной. Тем не менее, даже на Пао характеристики, общие для всего населения, воспринимались как должное, и только различия, какими бы незначительными они не казались постороннему наблюдателю, привлекали пристальное внимание.

Соответственно, уроженцев Минаманда — и в особенности жителей Эйльжанра, столицы этого континента и всего Пао — считали людьми любезными и легкомысленными. Фермеров Хиванда — самого плоского, лишенного топографических контрастов континента — считали олицетворениями буколической наивности. Жители Нонаманда, сурового южного континента, заслужили репутацию прижимистых упрямцев, стоически переносящих удары судьбы, тогда как садоводов, виноградарей и виноделов Видаманда считали людьми щедрыми и благодушными.

На протяжении многих лет Бустамонте культивировал и содержал сеть тайных доносчиков, распределенную по восьми континентам. Теперь, рано утром, прогуливаясь под ажурными арками галереи виллы панарха на острове Перголаи, он не находил себе места от беспокойства. С его точки зрения, события не складывались наилучшим образом. Только на трех из восьми континентов — в Видаманде, Минаманде и Дронаманде — его, по всей видимости, признавали фактическим панархом. Из Айманда, Шрайманда, Нонаманда, Хиванда и Импланда агенты сообщали о растущей волне непокорности.