— Но отныне,— прервал нас Родзянко,— я требую от всех вас беспрекословного мне подчинения.

Наклонившись ко мне, Милюков тихо сказал:

— О, великий Шекспир! Как он верно заметил, что самые драматические моменты жизни не лишены элементов юмора.— И в ответ на мой недоуменный взгляд разъяснил: — Михаил Владимирович уже чувствует себя в роли диктатора русской революции.

Я не ответил, было не до этого. Надо было скорее оформлять центр.

Родзянко, слава богу, уже распоряжался:

— Необходимо немедленно составить обращение к населению. Павел Николаевич, садитесь! До образования нового правительства во все министерства назначить комиссаров из членов Думы. Шингарев, составьте список. Утром я выеду в ставку к государю. Распорядитесь о поезде. Гучков, набросайте телеграмму командующим армиями о происшедшем. Хорошо бы и к железнодорожникам обратиться...

— У меня уже готов проект,— сказал вынырнувший откуда-то член Думы Бубликов.

Родзянко схватил протянутый листок.

— Что вы тут пишете? — загремел он.— «Старая власть пала». Как можно говорить «пала»? Разве власть пала? Исправьте: «Старая власть оказалась бессильной»,— и я подпишу.

— Михаил Владимирович,— обратился к Родзянко член Государственной думы полковник Энгельгардт, — мне кажется, сейчас самое главное — армия. Необходимо это взбунтовавшееся солдатское стадо взять в руки. Там уже работает военная комиссия Совета. Если мы...

— Какая там еще комиссия? — закричал Родзянко.— Я назначаю вас комендантом Таврического дворца и комендантом Петрограда. Где эта комиссия?

— В 42-й комнате.

— А ну, пойдемте-ка туда! И немедленно дайте мне на подпись приказ о возвращении солдат в казармы и беспрекословном их подчинении офицерам. Стадо должно быть в стойле.

И Родзянко стремительно ринулся из кабинета. В эту минуту Керенский мог бы ему позавидовать...

МСТИСЛАВСКИЙ. В ночь на 28 февраля в 42-ю комнату, занятую военной комиссией Совета, ворвались Родзянко, Энгельгардт и несколько офицеров. Их встретил Соколов. Родзянко был почему-то страшно возбужден.

— Временный комитет Государственной думы, - заявил он Соколову,— постановил принять на себя восстановление порядка в городе, нарушенного последними событиями. Комендантом Петрограда и главой военной комиссии назначается член Государственной думы полковник генерального штаба Энгельгардт. Потрудитесь, чтобы весь состав вашей комиссии выполнял приказания полковника беспрекословно!

— Ну, нет! — резко возразил Соколов.— Штаб уже сложился,— он рукой показал на небольшую группку работников Совета, окружившую его,— штаб уже действует, люди подобрались... При чем тут полковник Энгельгардт? Надо предоставить тем, кто работает здесь с первой минуты восстания, самим решать — кто, чем и кем будет командовать! Тем более что дело сейчас не в водворении порядка, а в том, чтобы разбить Хабалова, засевшего в Адмиралтействе. И потом, совершенно недопустимо, чтобы Петроградский Совет, являющийся в настоящее время единственной действительной силой, оказался совершенно отстраненным от им же созданной и его задачи осуществляющей военной комиссии...

— Нет уж, господа,— Родзянко стукнул ладонью по столу,— если вы нас заставили впутаться в это дело, так уж потрудитесь слушаться! Потрудитесь слушаться!

Соколов вскипел и ответил такой фразой, что офицерство, почтительнейше слушавшее Родзянко, забурлило сразу. Соколова обступили. Закричали в десять голосов. Послышались угрозы. «Советские» что-то кричали тоже. Минуту казалось, что завяжется рукопашная. Не без труда мы разняли спорящих.

— Ладно,— махнул рукой Соколов.— Единство

сейчас важнее. Давайте работать вместе на паритетных началах.— И он ушел.

Родзянко удовлетворенно кивнул и сказал Энгельгардту:

— Действуйте, полковник. И первое — приказ о возвращении солдат.

Информация «ИЗВЕСТИЙ» революционной недели. Издание комитета петроградских журналистов.