Толпа задвигалась, затрепетала. Двери закрылись... Это становилось совсем неприятным.

В это время председатель сказал тихонько Гучкову, стоявшему рядом с ним:

— Александр Иванович... А вы очень оскорбитесь... если мы документик-то у вас — того...

В этот момент я узнал председателя: ну, конечно, я видел его в Таврическом, это был большевик, один из деятелей Совета.

Гучков ответил:

— Очень оскорблюсь и этого не позволю...

— Да не нужен нам этот документик-то,— рассмеялся председатель,— захотим... все равно ничего у вас не выйдет.

В это время неожиданно нам протянули руку помощи. Какой-то человек, по виду рабочий, но с интеллигентным лицом, должно быть инженер, стал говорить:

— Вот вы кричите «Закрыть двери!», товарищи... А я вам скажу — неправильно вы поступаете, товарищи... потому что вот смотрите, как с ними — вот с Александром Ивановичем — старый режим поступил... Они как к нему поехали? С оружием? Со штыками? Нет... Вот как стоят теперь перед вами, так и поехали — в пиджачках-с. И старый режим их уважил... Что с ними мог сделать старый режим? Арестовать. Расстрелять... Вот они... приехали... В самую пасть. Но старый режим, обращая внимание... как приехали, ничего им не сделал — отпустил... И вот они — здесь... Мы же сами их пригласили... Они доверились и пришли к нам... А за это, за то, что они нам поверили... и пришли так, как к старому режиму вчера ездили, за это вы — что?.. «Двери на запор!» Угрожаете? Так я вам скажу, товарищи, что вы хуже старого режима...

Ах, толпа! В особенности русская толпа... Подлые и благородные порывы ей одинаково доступны и приходят мгновенно друг другу на смену...

— Мы этих господ задерживать не собираемся,— сказал председатель,— и двери сейчас будут открыты. А хотели мы одного: пусть господа граждане послушают, что говорит народ, именем которого они так часто клянутся... Пропустите!

Мы слезли с Гучковым с «эшафота» по приставной лестнице и по живому образовавшемуся коридору в полной тишине пошли к выходу. Было что-то зловещее и недоброе в этой тишине.

Мы вышли на залитый солнцем и морозом день.

К нам бросился приземистый человек в коже, но не черной, а желтой, как будто интеллигентный рабочий. У него висел револьвер на поясе. Кто он был, я не знаю, но, словом, он объявил, что автомобиль подан... У ступеней подъезда стоял автомобиль под огромным красным флагом. Из окон торчали штыки. Кроме того, два солдата лежали на двух крыльях автомобиля на животе, штыками вперед.

Мы полезли в автомобиль. Человек в желтой коже тоже втиснулся. Он сел против меня, вынул револьвер и сказал шоферу, чтобы ехали. Машина взяла ход, тогда он спросил:

— Куда ехать?

— На Миллионную, двенадцать.

Мы неслись бешено. День был морозный, солнечный...

Город был совсем странный — сумасшедший, хотя и тихим помешательством... пока. Трамваи стали, экипажей, извозчиков не было совсем. Изредка неистово проносились грузовики с ощетиненными штыками. Все магазины закрыты. Но самое странное, что никто не ходит по тротуарам. Все почему-то выбрались на мостовую. И ходят толпами. Главным образом — толпы солдат. С винтовками за плечами, не в строю, без офицеров... На лицах не то радостное, не то растерянное недоумение... Стотысячный гарнизон — на улице... Машина резала эту бессмысленную толпу... Два «архангела» лежали на брюхах, на крыльях автомобиля, и их выдвинутые вперед штыки пронзали воздух... Мне все казалось, что они кому-то выколют глаза. На одной из улиц я заметил единственный открытый в городе магазин: продавали цветы... Много цветов... Вокруг были одни цветы... А люди все покупали и покупали... Очередь за цветами... Боже мой, откуда они? И зачем? Как глупо...

ГУЧКОВ. Машина остановилась за сотню метров от дома 12, чтобы не обращать внимания. Пошли пешком. В подъезде была охрана. Слава богу, догадались! Поднялись. В передней — столпотворение пальто и шуб. Прошли в залу. Все за столом. Посредине — Михаил. Вправо — Родзянко, Милюков, князь Львов; влево — Керенский, Некрасов, Терещенко, кто-то еще.

Все с тревогой поглядывают на окна. Мы сели напротив.

Обсуждали — брать князю престол или нет. Милюков засыпал, вздрагивал, просыпался, опять куда-то проваливался. Видно, не выдержал. Поймав момент, когда он проснулся в очередной раз, Михаил сказал ему:

— Павел Николаевич, вы, кажется, что-то хотели сказать?

— Если вы откажетесь, ваше высочество,— заговорил сразу же Милюков, как будто только и ждал этой возможности,— будет гибель. Россия теряет ось. Монарх — это ось. Правительство без монарха — утлая ладья, которая пойдет ко дну в океане народных волнений. Масса... русская масса... вокруг чего она соберется? Монарх — единственный центр. Если откажетесь — будет ужас... Не будет России.

Излишне эмоционально, но, по существу, верно.

Михаил слушал Милюкова, чуть наклонив голову. Хотя пытался скрыть, но видно было, что боится. Смертельно...

Слово взял Родзянко.

— Для меня совершенно ясно, что Михаил Александрович процарствует пару часов, не больше. Произойдет огромное кровопролитие. И князь будет убит, и все его сторонники...

Я был краток:

— В случае отказа от престола прервется преемственность власти. Престол надо брать. Будут сложности, что-нибудь придумаем. Скажем, что берет как регент, чтобы довести страну до Учредительного собрания. А там — посмотрим.