Она старалась не смотреть на ребенка.

И тем не менее продолжала украдкой поглядывать в затемненную спальню.

Мать ребенка, Розалия, была красивой женщиной – высокой, стройной, с идеальными чертами лица и гладкой, безукоризненной кожей. Если б не обноски, в которые она была одета, то легко сошла бы за модель или актрису. Ее английский оставлял желать лучшего, но говорила она таким мягким и ясным голосом, с таким мелодичным акцентом, что ее собеседник забывал о синтаксических ошибках. Помогая женщине заполнить необходимые формы, Кэрри не переставала размышлять, как такая красотка могла превратиться в незамужнюю работницу швейной фабрики, живущую в переполненном многоквартирном доме.

Хуан.

Ну конечно. Это было единственное логическое объяснение. Скорее всего, Розалия с кем-то встречалась и забеременела, а когда отец увидел родившегося уродца, то предпочел слинять. В документах женщины об этом ничего не говорилось, но это был один из наиболее вероятных вариантов, и хотя Кэрри в последние годы и выработала иммунитет против любых эмоций, она ощутила и к матери, и к сыну сочувствие, которое не испытывала к другим своим клиентам.

Она продолжала разговаривать с Розалией, стараясь не смотреть на Хуана, и разглядывала то лицо женщины, то пачку форм у нее на коленях. Кэрри не позволяла себе смотреть на дверь, хотя этого ей сейчас хотелось больше всего на свете.

Розалии отказали во врачебном обслуживании в лечебном учреждении округа, и она обратилась в социальную службу. А Кэрри послали объяснить ей, что ее и без того ничтожная медицинская страховка была урезана губернатором, который хотел компенсировать своим состоятельным спонсорам потери от изменения налогового законодательства. И вот последние двадцать минут Кэрри внимательно изучала файл Розалии, выписывая из него дополнительную информацию и понапрасну пытаясь найти лазейки, которые помогли бы возобновить страховку несчастной женщины или включить ее в другую программу. Размышляя над ситуацией, Кэрри подумала, не позволит ли… состояние Хуана… включить их в какую-нибудь программу помощи инвалидам детства. Надо будет изучить эту возможность в офисе.

А может быть, можно как-то тактично поднять этот вопрос сейчас и расспросить о… деформации лица Хуана? Или о его немощи? Увечье? Дефекте? Расстройстве здоровья?

Она даже не знала, как это назвать.

Нет, пока не время, решила Кэрри. Лучше даже не упоминать о такой возможности, пока она не убедится, что это реально. Не стоит давать женщине несбыточную надежду.

И она не хотела говорить с Розалией о ее сыне. Пока не хотела. Она просто не готова к этому разговору.

Вернувшись в офис, Кэрри спросила у Санчеса, своего начальника, что он знает о мальчике.

– Я знал, что рано или поздно это случится, – тяжело вздохнул лысый мужчина.

– И… – напомнила ему Кэрри, когда, казалось, продолжение уже не последует.

Санчес откинулся на спинку стула и впервые посмотрел женщине прямо в глаза:

– Ну хорошо. Сам я слышал это не от Розалии, а от третьих лиц. Линда Ли, которой принадлежит этот многоквартирный дом, рассказала, что Розалия хотела заработать на поездку в Америку и участвовала в Мексике в шоу мулов, или, правильнее сказать, в номере с ламами. Она совокуплялась с этими животными на глазах у публики и забеременела от одного из них.

– Но это невозможно! – взорвалась Кэрри. Она почувствовала, что краснеет. Ее охватило бешенство из-за того, что Санчес повторял такую глупость. – Во-первых, я не верю, что Розалия вообще могла пойти на такое! – Кэрри подумала о мелодичном, мягком голосе женщины и ее изысканной красоте. – Знаю, что видела ее в первый раз, но, поговорив с человеком, можно многое о нем узнать, особенно если это человек… если он способен… на нечто похожее. – Кэрри с отвращением покачала головой. – И во-вторых, это вообще невозможно. С точки зрения физиологии. Тот, кто сказал вам такое, – просто лжец.

– Сама подумай, что более вероятно: генетическое нарушение, которое превращает лицо человека в морду ламы, или генетическое нарушение, при котором человеческая яйцеклетка оплодотворяется спермой ламы? – пожал плечами Санчес. – Выбирай сама. А я не знаю, и меня это мало волнует. Для меня главное – чтобы мы предоставили им нужную помощь. Они за ней не обращались, потому что знают настолько мало, что не представляют, что им положено по закону. Это как раз такая семья, которой мы обязаны помогать, и мы должны наставить их на путь истинный. И, может быть, в один прекрасный день они вырвутся из нищеты.

– Вы правы, – согласилась Кэрри. – Абсолютно правы.

– Ну вот и договорились, – и Санчес вернулся к своим бумагам.

– Вот только…

Санчес опять поднял на Кэрри глаза.

– Вот только я чувствую себя такой беспомощной. Ведь, что бы мы ни делали и сколько бы денег на это ни потратили, мальчик все равно останется… таким, какой он есть.

– Верно. И жизнь надо тоже иногда воспринимать такой, какая она есть.

– Но…

– Я все знаю.

Кэрри посмотрела на папку, которую держала в руках. В ней были важные факты, касающиеся Хуана Оливейры, которые ни в малейшей степени не объясняли самого факта существования мальчика.