— Ясно, — послышались голоса.

— Товарищ генерал, можно закурить? — спросил кто-то из студентов.

Тот пожал плечами:

— Раз была команда «вольно», значит, можно. Хотя я сам лично категорически против. Мой вам совет, как старшего товарища, — бросайте немедленно, пока не втянулись.

— А вы сами никогда не курили? — спросил Родневич.

— Сам никогда, а вот друга из-за курения потерял, — помрачнел генерал.

— Как это, расскажите!

Генерал покачал головой:

— Да особенно и рассказывать нечего. Были в ночном поиске. Залегли у немецкого штаба, чтобы взять «языка», а друг...

— Закурил?

— Нет. Но поскольку был заядлым курильщиком, начал вдруг кашлять и остановиться не может. Часовой услышал и очередью по кустам... Еле ушли, а друг, так не приходя в сознание, и скончался.

Наступила пауза, потом генерал сказал:

— Ну, хватит воспоминаний. Уже поздно.

Действительно, холмы уже окрасились алыми отблесками заката, предвещающими хорошую погоду. Генерал скомандовал:

— Старший лейтенант, постройте роту.

Торжественно выпрямившись во весь свой гигантский рост, он пророкотал:

— Товарищи офицеры! Поздравляю с успешной сдачей экзаменов!

С удовлетворением улыбнулся, услышав на редкость единодушное и раскатистое «ура!».

— Денек вам на отдых. Чтоб все письма домой написали обязательно! А послезавтра начинается ваша стажировка в качестве помкомвзводов в регулярных частях. Можете отправляться на ужин.

Хоть и знатный выдался денек и вроде бы все падали с ног от усталости, однако после отбоя никто не отправился спать. Слишком велико было возбуждение. Тесно расселись по лавкам под грибком, а Стас достал свою старинную гитару, памятную еще с целины. Не пел, а просто перебирал аккорды.

— Ну что, господа гусары, приуныли? — насмешливо спросил ребят подошедший Ванечкин. — А ну-ка, Родневич, подкинь гитару!

Перебирая струны, проверил настройку.

— Вы на гитаре играете, товарищ старший лейтенант? — не пытаясь скрыть изумления, спросил Рожнов.

— Не только на гитаре. И на фоно могу сбацать при случае! Чай, еще в суворовском проходили! — дурачился Ванечкин.

Гитара, почувствовав руку мастера, заиграла совсем по-другому. Дивно, с затейливыми переливами поплыла мелодия цыганочки.

— Я, кстати, — сказал вдруг Ванечкин, — в вашем институте на вечерах не раз бывал. Девчата у вас красивые!

Студенты вспомнили, что действительно видели в институте смущенных краснеющих курсантов, обычно мнущихся по углам.

— А что, старший лейтенант, вы еще не обременены узами Гименея? — спросил Стас.

— Нет, — вздохнул Ванечкин. — Не так это просто. Особенно москвички — как узнают, что придется с благоверным по всему Союзу кататься — так от ворот поворот.

— Скажи проще: значит, не любит, — убежденно сказал Ромка.

— Значит, так, — согласился Ванечкин.

Всем стало немножко жалко старшего лейтенанта.

— Не тушуйся, старлей, найдется еще единственная и неповторимая, — великодушно хлопнул его по плечу Боб. — Да что там! Вот вернемся в Москву, я тебе такую невесту сыщу!

— Дочку врача-косметолога, — ехидно подсказал Светик.

— А что, косметологи — не люди? — обиделся Боб.

— Спасибо, ребята, но я уж как-нибудь сам разберусь. Семейное счастье — штука тонкая. Не случайно англичане говорят: «Май хаус ис май кастл».

— Мой дом — моя крепость? — переспросил Ромка. — Но я понимаю эту пословицу в смысле — «мое не тронь».

— Конечно, тут и частнособственническое можно дать толкование. Но я, скорей, понимаю так, что, дескать, нечего лезть в чужую семью.

— А вы что, и английский проходили? — с явной издевкой спросил кто-то.

— Английский знаю в совершенстве, французский и немецкий — со словарем, — сухо, но не без вызова сказал Ванечкин. — А сейчас думаю на восточные языки приналечь. У нас в части, кстати, кружок создается.

Анохин даже присвистнул от удивления.

— Что, брат Светик, — шутливо обратился к нему Ванечкин, — не очень вписывается современный офицер в стереотип солдафона, а? Инертность мышления — страшная штука. Очень легко наделать непоправимых ошибок, если считать свое мнение раз и навсегда непогрешимым.

Со скамейки вдруг раздался заливистый храп.

— Э, да Рожнов уже спит. Пора и нам, ребятки, на покой. Утро вечера мудренее.

* * *