— Значит, ты поддерживала связь с людьми де Голля? Или была коммунисткой?

— Я никогда не была коммунисткой!

— Я тоже. Но я не помню, чтобы ты… участвовала… в Сопротивлении. Ты знакома с Виктором и Жанетт?

Адель заморгала и шумно сглотнула. Мари-Луиз поняла, что попала в цель.

— Я… занималась другими делами. Секретными. Я не могу об этом говорить. Конечно, не могу: война еще не закончилась.

Ее лицо было в тени, но смысл происшедшего отразился в улыбках мужчин. Теперь уже Адель не могла выдержать взгляд собеседницы.

Голос Мари-Луиз прозвучал спокойно.

— Никто из нас не знает всей правды, верно? Давай оставим все как есть. Идет война; ты права… и может быть еще рановато… для такого рода вещей.

Она указала на волосы и ножницы.

Адель поиграла желваками. Она повернулась лицом к огню, замахнулась бутылкой в сторону костра и разжала пальцы. Бутылка описала в воздухе дугу, упала на землю у кромки пламени и, не разбившись, покатилась по углям. Шум привлек внимание толкавшегося рядом сборища. Адель, сделав резкое движение, очутилась нос к носу с Мари-Луиз, так что та почувствовала на щеках ее дыхание, и заговорила злым шепотом:

— Твой отец — коллаборационист. Я знаю это. И все это знают. Та шлюшка трахалась не с одним, а с двумя бошами — и ублюдок, над которым она выла… ей даже неизвестно, кто его отец. Мне все равно, кто с ними разберется — я или эти парни. Плевать я на это хотела. Пришло время расплаты, ch'erie. Мы доберемся до всех. До всех, кто бежал с бошами, — их мы тоже достанем, когда все будет кончено. Боши оставили в мэрии половину своих папок, и они обещают стать интересным, просто захватывающим чтивом. Четыре года записей: кто кому за что платил, все в таком духе. И ручаюсь, твой папаша по уши в этом замешан, как думаешь? Он и его друзья. Помнишь коммунистическую ячейку, которую накрыло гестапо? Их кто-то сдал — а все мы знаем, как твой папочка ненавидит коммунистов. С сегодняшнего дня он уже не мэр. Теперь мы у власти… не забывай. И он пусть не забывает. — Продолжая смотреть Мари-Луиз в глаза, Адель снова плюнула на землю. — Он не забудет. Не забудешь и ты.

На следующий день погода изменилась, сочувствуя накрывшему Монтрёй похмелью. Едва рассвело, зарядил мелкий дождик, и шум запускаемых танков разбудил всех, кто не упился до беспамятства. Те, кто спал у костра, продирали слипшиеся глаза, поправляли влажную одежду и спутанные волосы и наблюдали за тем, как офицеры обходят подчиненных. Строгая дисциплина, выработанная за годы учений, сменилась спокойными словами и мягкими толчками в плечо: три месяца сражений сделали из солдат ветеранов, сплоченных взаимным уважением, без которого невозможно было бы выжить. Когда солдаты потащились к машинам, мало в ком из них можно было распознать победителя: все были небритыми; одного тошнило на переднее колесо собственного джипа; другой справлял нужду на стену церкви, после чего неуверенно полез на свой танк, но тут же поскользнулся на смазанной дождем башне и выругался с квебекским акцентом. Он послал воздушный поцелуй девушке, которая печально помахала в ответ, и гусеницы заскрежетали по булыжнику, заглушая моторы джипов, выехавших колонной по следам немцев.

Мари-Луиз наблюдала за их отъездом из окна. Когда она, проснувшись, на цыпочках проходила мимо комнаты отца, дверь была закрыта, и теперь из-за нее не доносилось ни звука.

Когда рев машин стих, снаружи послышались голоса и привычный для военного времени перестук деревянных башмаков по мостовой. Они заменили традиционную кожу, которая мало-помалу исчезала в пасти немецкой машины войны. Под чеканный такт этих шагов мужчина и женщина выводили победную песню Мориса Шевалье[128] «La symphonie des semelles de bois»[129] — мотив, который так же прочно ассоциировался с оккупированной Францией, как оркестр Гленна Миллера с Америкой того же периода. Парочка пропускала полутон в конце каждой фразы, хихикая над своим танцевальным ритмом. Мари-Луиз улыбнулась их представлению, своего рода увертюре к мирной жизни.

Она тихо спустилась в кухню и поставила на огонь кофейник, задумчиво вдыхая его кислый запах, запах эрзаца и желудей: даже на черном рынке настоящий кофе иссяк много месяцев назад. Добавив меда, чтобы этот напиток можно было проглотить, Мари-Луиз села на табурет и задумчиво взглянула в окно на яблоню, краснеющие плоды которой блестели от мелкого дождя, а листья собирали туман в тяжелые капли.

Она мысленно вернулась на три года назад, когда сидела в тени этой яблони и рассказывала отцу о своей тайне. Мари-Луиз попыталась представить, как ее ребенок просыпается на нормандской ферме. Сейчас он уже наверняка говорит, называет другую женщину maman. Как он выглядит, этот кусочек, который она оторвала от себя и теперь ощущала, как ампутированную руку? Мари-Луиз знала, что мысли о сыне приносят ей боль и тоску, от которой буквально делается дурно, но каждый день, иногда по многу раз, извлекала их из тайника, маленького уголка в сознании, и держала в руках, лаская и лелея, почти радуясь изысканной агонии, которая им сопутствовала.

Мари-Луиз услышала шаги отца наверху, и страх, который поселился в ней предыдущим вечером у танка, опять занял доминирующую позицию. В том, что начнется 'epuration sauvage — неофициальная чистка — не было сомнений. Все, кто служил правительству Виши, попадали под удар, какими бы мотивами они ни руководствовались. Не важно, что после фиаско 1940 года правительство маршала поддерживало подавляющее большинство французов. Теперь каждый сделался сопротивленцем. А в ком больше мстительности и фарисейства, чем в новообращенных, которые отчаянно выставляют напоказ свою правоверность? Принципиальность отца теперь могла принести ему погибель. Нет, он не будет юлить и приспосабливаться, как друзья и коллеги, которые держали нос по ветру и отсекали всякие связи с тонущим кораблем. Какие бы недостатки ни водились за Мишелем Анси, антисемитизма и трусости среди них не было. Мари-Луиз знала, что пещерная жестокость черных дней режима вызывала у него отвращение; что ему не нравилась убогая рациональность Лаваля и травля, которую устраивала на евреев и сопротивленцев грязная фашистская полиция. Но еще больше он презирал то, что ему казалось предательством по отношению к Петену, который для него до сих пор стоял на пьедестале как спаситель Франции, великий и порядочный человек. Собственная упрямая порядочность мешала отцу разглядеть тщеславие, лукавство и заносчивость старика. Чем больше сверстников Мишеля покидало Виши, тем более ревностным сторонником маршала он становился. Мари-Луиз была уверена, что Франция не знала более преданного патриота — но теперь патриотизм нарекут коллаборационизмом; быть может, это было несправедливо, но естественно для того времени.

Она услышала, что дверь отцовской комнаты отворилась и его шаги застучали по лестнице. Мари-Луиз поднялась, чтобы встретить его в гостиной. Отец поцеловал ее и сел за стол, наблюдая за тем, как она возвращается на табурет у кухонной двери. Это игра воображения или он и в самом деле постарел за одну ночь? Гордая прямая осанка теперь ссутулилась. А волосы? Ведь еще вчера они не были такими редкими. В отношения, которые всегда были запутанными, вплелся новый элемент — желание защитить.

— В котором часу ты вернулась вчера домой?