— Несколько лет назад я встретила человека, который говорил, что война — плохое оправдание, но все равно им пользовался. Ведь это война? — Молчание. — Все, что произошло… Если бы не война, ничего бы этого не случилось, верно?

Мими посмотрела на нее.

— Да. Не случилось бы. Это точно. И… я здесь не для того, чтобы забирать у вас Жерома, честное слово. Пожалуйста, поверьте. Я не собиралась этого делать. И теперь не собираюсь. Мне нужно было узнать… женат ли он. Потом я хотела вернуться… точно не знаю куда. Возможно, к подруге. Куда-нибудь.

— Когда?

— В сентябре. Я справлюсь. Родители помогут, если понадобится. Это будет не единственный в Германии ребенок без отца.

— Но у него есть отец.

Говоря это, Жером смотрел на стол.

Мари-Луиз осторожно положила ладонь ему на руку.

— Мне тоже нужно кое-что тебе сказать. Я собиралась признаться… позднее, когда мы обживемся. Заново привыкнем друг к другу. Это связано с Филиппом.

Снова пузырь. Оглушительная тишина.

— Думаю… я знал. Кое-что. Мне не нужно знать больше.

— Нужно. Он был немцем. Он погиб. Никому неизвестно об этом, кроме папы.

Все трое переглянулись. Теперь они сравнялись в неуверенности и откровенности. Молчание нарушил нервный смешок Жерома.

— Ну и утро!

Мари-Луиз посмотрела на незваную гостью, но не смогла выдержать ее взгляда.

Мими заговорила:

— Я даже не знаю вашего имени.

— Жером вам не сказал?

— Мы о вас не говорили.

— У вас… есть муж?

— Не знаю. Он пропал без вести в России. Так мне сообщали раньше. А теперь? Кто знает. Возможно, он в плену… но, вероятнее всего, его нет в живых.

— Как вы… объясните ему это?

Мими пожала плечами и вздохнула.

— Не знаю. У меня будет предостаточно времени, чтобы подумать об этом… если я… если мы… решим снова жить вместе. Сомневаюсь, что я захочу. Слишком много всего произошло. Мне кажется, что я стала другим человеком. Такое бывает? Звучит очень… жестоко.

Мари-Луиз взглянула на нее, удивленная такими интимными признаниями. Открытость сидевшей напротив женщины немного успокоила ее страхи. Она сама не заметила, как начала отвечать.

— Нет. Это очень похоже на правду. Я тоже каждый день волновалась… о том, что будет потом, после войны. Я изменилась. И Жером тоже. Тяжело провести в заключении пять лет и не измениться. Но мы справились. Гораздо лучше, чем я ожидала. И тут такое… Похоже, я волновалась не о том.

— Нет, — вмешался Жером, который до этого молча слушал женщин. — Тебе не о чем волноваться. Мими права: я тоже переживал. Из-за нас. Из-за себя. Мне было страшно — я не знал, смогу ли пройти этот путь и не сорваться. И что будет потом. Справлюсь ли я с позором… после того, что случилось в Седане.

Женщины удивленно на него посмотрели.

— В Седане? — спросила за обеих Мари-Луиз.

Жером отвел глаза. Это была незажившая рана.

— Я не говорил об этом ни единой душе. Мне хотелось поделиться. Очень хотелось. Возможно, теперь я смогу. — Произнося эти слова, он водил пальцами по кружке. — Это случилось в тот день, когда нас с Робером взяли в плен. — Жером сомкнул большие и указательные пальцы и сквозь дельту, которую они образовали, посмотрел на предметы на столе. — Нашему отряду было приказано прикрывать мост через небольшую речку. Фактически ручеек, но достаточно глубокий, чтобы остановить танк, и с крутыми берегами. Боши прорвались, и мы прикрывали отступление. Пулеметное подразделение. Ключевой участок. Нужны двое. Одни стреляет, другой подает ленту. Это делал я. У остальных были винтовки и несколько гранат. Боши перебрались через реку и обошли нас с фланга. Пуля попала мне в каску. Отскочила. Я побежал. Запаниковал. Бросил остальных. Их всех убили, кроме Робера, которому удалось заползти в траншею и оказаться рядом со мной. Я думал, он прикончит меня на месте. Он приставил мне винтовку между глаз. — Жером вдавил палец в лоб, так что вокруг образовалось белое кольцо. — Робер не пристрелил меня только потому, что повсюду вокруг были боши. К тому времени как они продвинулись дальше, он остыл. Ты знаешь Робера: его непросто разозлить. — Муж Жислен был тихим человеком с мягкими руками и взвешенными суждениями. — Мы очутились за линией фронта, и оставалось только ждать, когда нас обнаружат и отправят в лагерь недалеко от Дармштадта. Вместе. Робер никогда больше об этом не упоминал. И не думаю, что он заговорит об этом, когда вернется. Я люблю его за это. Но мне ничуть не легче. Я думаю об этом… каждый день. Трое из них были моими друзьями — и я их убил. — Жером посмотрел сначала на одну женщину, потом на другую. — Думаю, можно сказать, что моя война была никудышней. Верно? А теперь это…

Все трое погрузились в молчаливое раздумье. Филипп перестал скрести деревянную коробку, подошел к матери и полез на стул, на котором она сидела. Устроившись у нее на коленях, он повернулся к ней лицом и принялся мять пальцами ее нижнюю губу.

Тишину нарушила Мими:

— А разве бывает хорошая война? Разве что у одних война не настолько плохая, как у других. У меня тоже есть маленький грязный секрет. Я была нацисткой. Не такой, которая убивала евреев в концентрационных лагерях, но одной из миллионов, которые позволили всему этому произойти. И виновата ничуть не меньше. Я должна была вовремя понять. Конечно, должна была. Обязана была сделать что-то — что-нибудь, — чтобы это остановить. Но не сделала. Я просто сидела в Силезии, изображая из себя графиню, позволяя расшаркиваться перед собой, как будто я особенная. Впрочем, я была особенной — особенно порочной, потому что у меня-то как раз была возможность что-то изменить. Но я ничего не делала. А теперь я здесь. Почему? Потому что мне до сих пор не хватает смелости самой отвечать за свои поступки. Это плохая война.

Мими опустила руку в карман пальто, достала пачку американских сигарет и по очереди предложила ее хозяевам дома. Мари-Луиз шокировали багровые полосы едва затянувшихся ожогов на ее руках.

— В Германии это было бы все равно что жечь деньги. Это единственная валюта. И только женщины могут ее заработать. Продавая себя.

Пока значение сказанного оседало в сознании, Жером щелкнул кремнем зажигалки, и пространство между ними заполнил атласный запах парафина.

Мими откинулась на спинку стула и пустила кольцо дыма к стропильным балкам. Ее взгляд остановился сначала на одном собеседнике, потом на втором, и она сухо проговорила: